Олег Верещагин – Шпоры на кроссовках (страница 7)

Мир вокруг отнюдь не был безопасным. Можно было попасть под машину, сцепиться с разными крезанутыми отморозками, оказаться ограбленным или избитым. Можно было заболеть какой-нибудь дрянью вроде СПИДа, сломать ногу или руку. Можно было оказаться жертвой маньяка или стать заложником бандита, решившего заработать. Всё это было страшно и существовало где-то рядом, близко. Но Колька твёрдо усвоил: если не будешь нарушать определенных жизненных правил и трусить — шанс вляпаться во всё это минимален. С этим можно жить, как с мыслями о школе — неохота, но всё в неё ходят… Невозможно было представить себе другое: что в начале XXI века можно ПОПАСТЬ В ПЛЕН. Не в заложники, когда за тебя хотят получить деньги, а именно в плен. К ВРАГУ.

Да, были всякие там ненормальные с горящими глазами и повязками на головах. Но они были ДАЛЕКО. Между ними и Колькой, между ними и сотнями тысяч его ровесников стояли люди тоже с автоматами, но в форме. СВОИ. Этих своих было много, их специально учили, им платили за то, чтобы они охраняли Кольку. И ТОТ мир где брали пленных, чтобы бить их и узнавать военные секреты, а заложников — чтобы заставлять их работать на себя — тот мир не мог добраться до Кольки. Да, о нём говорили по телику, и было несколько раз — ребят и девчонок, которых немного знал Колька, привозили домой страшные цинковые гробы… а те, кто ездил отдыхать на юг, рассказывали взахлёб, что в казачьих станицах дома прячут автоматы, а пацаны умеют стрелять, даже если в слове «ещё» делают три ошибки… Но это тоже не очень касалось его, Кольки, его жизни, его проблем, его желаний.

Понимаете: всё это БЫЛО, но как бы и НЕ БЫЛО. Между войной — любой! — и Колькой всегда был экран телевизора. Тем более — между ЭТОЙ войной, о которой даже дед помнил смутно: маленьким был.

А теперь представьте себе: вас бьёт по затылку НАСТОЯЩИЙ ФАШИСТ. Живой, невредимый, которому плевать на то, что он умер много лет назад. И бьёт не потому, что хочет ограбить, не потому, что какой-нибудь маньяк.

Просто вы его ВРАГ. Враг, и всё, безо всяких объяснений.

От этих мыслей Колька обливался холодным потом и начинал трястись мелкой, противной дрожью — даже зубы постукивали, а из-под зажмуренных век сами собой текли слёзы. Ему ещё никогда в жизни не приходилось плакать ОТ СТРАХА.

Он проклинал всё на свете, начиная с Зарины и кончая своей глупостью Рыцарь, блин! По пояс деревянный, выше резиновый… Что же теперь делать — то? Его же допрашивать будут! Правду сказать?! Немцы сумасшедших сразу расстреливали, он в кино видел. Темнить — а как темнить, он же даже какой год, не знает! Возьмут и повесят, очень просто… Или в какой лагерь отправят, где из людей перчатки делали и мыло всякое… Вспомнилось виденные по телику предметы из музея — абажуры из человеческой кожи, пепельницы из черепов, и прочее, до чего ни один боевик не додумался бы. От ужаса Колька тихо, но явственно завыл и даже не попытался остановиться, до такой степени было страшно. Ему тринадцать лет! Он не партизан, не солдат… по какому праву его будут убивать?!

Да просто потому, что он им — враг, и всё тут. Русский мальчишка в подозрительной одежде и с подозрительной историей.

— Ммммаа… — вырвалось у него против воли.

В подвале, куда его шваркнули ещё без сознания, кто-то ещё был — Колька слышал в дальнем углу сипящее дыхание, свет, падавший из крошечного окошка, оказался совсем вечерним и не позволял ничего различить, да Кольке и плевать было, кто там есть и что с ним. Ужасала своя судьба. Сокамерник тоже не проявлял интереса к Кольке, но сейчас сердито сказал:

— Не вой, тошно без тебя.

Голос был мальчишеский, с таким же, как у возчика — полицая (сволочь старая!!!) акцентом и какой — то насморочный. Колька зло и со слезами огрызнулся:

— Сам наорался, другим не мешай, — и приготовился драться, потому, что сосед зашуршал, перебираясь поближе. Свет упал на его лицо, и Колька вздрогнул. Мальчишка говорил насморочным голосом не потому, что плакал. Просто нос у него распух, левый глаз не смотрел вообще, губы походили на чёрные лепёшки. Всё лицо покрывала корка засохшей крови. Таких качественно измочаленных физий Колька не видел даже после «стрелок» с пацанами из пригорода. Остатки рубахи не имели цвета — на них и на груди тоже засохла кровь. Мальчишка присел рядом, обхватил колени руками, стараясь не прислоняться спиной к стене, хотя это было удобнее. Кроме остатков рубахи на нём оказались драные штаны и ботинки на босу ногу. Белёсые волосы и беспорядочно падали на лоб, уши и шею. — П-прости, — вырвалось у Кольки.

— Да ну… — мальчишка осторожно повёл плечом. — Ты тоже скоро такой будешь, — он сказал это без злодейства или насмешки, просто констатировал факт, и от этой констатации Колька почувствовал, как падает в настоящий обморок. Он ущипнул себя за ухо и тяжело сглотнул кислую слюну, а мальчишка, похоже, не заметивший это, спросил: — Тебя как зовут?

— Колька, — выдавил наш герой.

— Вот на том и стой, — непонятно посоветовал мальчишка и добавил: — А меня Алесь. По-правде, только это уже всё равно… Тебя за что?

— Не знаю! — вырвался у Кольки крик. Алесь снова согласился:

— И я не знаю, — он усмехнулся и плюнул кровь: — Вот не знаю, и всё тут. И откуда не знаю, и ты не знаешь. И вообще никого не знаю. И ты тоже. Если когда бить станут — кричи изо всех сил, не молчи. Только чего НЕ ЗНАЕШЬ — не говори.

— Я правда… — начал Колька торопливо, и Алесь подтвердил:

— Вот-вот… — помолчал ещё и, снова сплюнув, продолжал: — А меня утром повесят. Они всегда три дня ломают, потом — или в лагерь, или вешать. Утром не хочется, Никол. Лучше б ночью или ещё когда, а утром… страшно…

Колька молчал, открыв рот — пытался вздохнуть. Алесь почти спокойно, только тоскливо продолжал:

— Да оно бы и ладно. Бьют они очень уж сильно, да ещё и электричеством стегают. Только обидно. Они к Сталинграду подходят, слышал, Никол? Ну как возьмут, что тогда? А я и не узнаю…

— Не возьмут, — неожиданно вырвалось у Кольки. — Под Сталинградом их разобьют. Ещё хуже, чем под Москвой. И вообще… наши выиграют. Да их уже убьют там, — снова против своей воли добавил Колька, — я радио недавно слушал.

— Молчи! — пальцы Алеся запечатали рот — сухие и сильные. — Правду говоришь?! — тут же требовательно спросил мальчишка, подавшись к Кольке. — Ну правду, не врёшь?!

— Правду, — твёрдо ответил Колька.

— Хорошо, — успокоенно сказал Алесь. — Вот теперь — хорошо всё… Слушай, если выберешься, то… — Алесь замялся и больше ничего не успел сказать — дверь на верху распахнулась, красноватый свет ударил в низ по короткой каменной лестнице, и чёрный силуэт наверху позвал по-русски:

— Эй, новенький! Выходи!

Кольке показалось, что на него надели наушники. Алесь ещё что-то говорил, тот, наверху, поторапливал, но Колька ничего не слышал и не ощущал — даже ударившись плечом о дверной косяк, не почувствовал. Солдат — в той же форме, что и сидевшие у подъезда — запер замок и прислонился к стене, обменявшись несколькими словами с таким же, пришедшим за Колькой. Тот несильно толкнул мальчишку в спину:

— Руки назад. Иди вверх, — и снова толкнул к лестнице, уводившей почти от подвальной двери на второй этаж, откуда слышались голоса — немецкие. Они так заморозили Кольку, что он не сразу услышал голос топавшего позади солдата — быстрый, тихий и сочувственный: — Я не шваб[4]. Я словак, словак. Мальчик… — но лестница кончилась, и солдатик умолк.

В длинном коридоре, всё ещё светлом от садящегося солнца, у подоконников стояли немцы. Их было много — десятка два, и они совсем не напоминали привычных по фильмам. Вместо коротких сапог (за голенищами которых торчат гранаты и магазины к автомату.) — ботинки с клапанами — гетры, кажется. Автоматов ни у кого нет, почти все — пожилые, один даже в очках. На Кольку они смотрели, переговариваясь, глазами, ничего не отражавшими — ни злости, ни сочувствия.

Двое «настоящий», как подумал Колька, немцев стояли возле двери в конце коридора. Один — странно, но он запомнился — был тот здоровяк, который вел мотоцикл. Другой — совсем мальчишка, но высокий, с желтым чубом из-под серой пилотки — вдруг напомнил Колька одного десятиклассника, хорошего гитариста, он часто пел на школьных вечерах… У этих немцев тоже были ботинки с гетрами, но на шее висели настоящие автоматы, и руки, голые по локоть, лежали на них, как в кино. Здоровяк что-то рассказывал младшему товарищу, тот смеялся, и Колька, увидев, как здоровяк кивает на него, неожиданно понял: немец рассказывает о том, как чуть не опрокинулся из-за русского мальчишки.

Желтоволосый тоже уставился на Кольку прозрачными глазами и вдруг, усмехнувшись, толкнул его в грудь стволом автомата, и весело сказал:

— Ду бист юде![5]. Пух-пух!

Мотоциклист заржал, двинул товарища по спине, и тот отвесил Кольке пинок в бедро — не сильный, но обидный. Кулаки у мальчишки сжались — против воли, и желтоволосый протянул:

— Йооо! Партизан!

Равнодушие в его глазах сменилось — почти мгновенно — злостью. Раньше такое Колька несколько раз видел у пьяных, но немец не был пьян от водки. Ему нравилось чувствовать себя ХОЗЯИНОМ над русским мальчишкой, и его автомат покачнулся, уже по-настоящему целясь в грудь Кольке…