Олег Верещагин – Не время для одиночек (страница 6)

— Это бард из США… из ХХ века — Дин Рид, — Колька указал на парня в ковбойке, словно и правда представлял своего живого друга, — и писатель Олег Верещагин, наш, русский, он перед самой Третьей Мировой писал.

— Не слышала… А этот Дин Рид красивый.

— Хм? — Колька посмотрел на портрет. — Не знаю, тут не мне судить.

Поднявшись с кресла, Элли прошлась по комнате, внимательно рассматривая вещи. Колька, обняв вскинутое колено и откинувшись назад, следил за ней, не мигая. Девушка взяла лежавшую на столе книгу, прочла слегка удивлённо:

— "Разрушение семьи и морали в США в начале XXI в. от Р.Х."… Ты это читаешь?

— Интересно, — пожал плечами юноша. Элли не нашлась, что ответить и из чистого любопытства спросила:

— А Хромова читал?

— Несколько книг, пока не навязло в зубах, — немного раздражённо ответил Колька. Элли моргнула изумлённо: слышать такое о писателе, книгами которого зачитывалось уже второе поколение умевшей читать по-русски молодёжи, было несколько непривычно. А Колька продолжал: — Популяризатор армейских лозунгов и прогрессистских идей, которые, надо думать, берёт из технических журналов среднего уровня. Скучно.

— Вот как? — девушка присела на край стола. — Но разве это не нужно?

— Художественная литература, которая "нужна" — это вообще не литература, а заказ, — отрезал Колька.

— Ты что, сторонник чистого искусства? — с интересом спросила Элли. Он засмеялся:

— Нет, что ты! Я просто не терплю, когда мне подсовывают готовые блюда. Я не люблю готовить еду, но готовые взгляды на жизнь… тут я предпочитаю действовать сам!

— Опыт прошлого избавляет нас от ошибок, — напомнила Элли. Она не дразнила Кольку, она на самом деле считала эти слова правильными.

— Угу, — кивнул юноша, — или превращает их в хронические. Каждое поколение должно само искать для себя пути, а не копировать авторитеты.

— Но ты-то копируешь? — не без ехидства заметила Элли. Колька понял намёк, окинул взглядом стены:

— Я копирую то, что проверено времени, Элли. На самом деле проверено временем.

— Ты странный, — тихо сказала девушка. — Мне кажется, что… — она замялась.

— Что мне одиноко? — Колька поднялся и повёл плечами. — Не спеши делать выводы. Если я тебе скажу, что вовсе не ощущаю одиночества? Вот люди, — он обвёл стены рукой, — которые составляют мне компанию, я уже говорил об этом.

— А концерты, сборы? Вообще какие-то дела? — допытывалась девчонка.

— Я бываю везде, где мне хочется побывать, хоть меня и не зовут никуда, — Колька коротко хохотнул. — А ты… ты любишь стихи?

— Да, очень…

— А вот такие ты слышала?

Он открыл шкаф. Там стояли очень ровные ряды книг, кассет и пластинок. Отдельно — много старых лазерных дисков. А на верхней полке лежала чернолаковая гитара-семиструнка. Колька, сняв оттуда инструмент, быстро и умело настроил гитару — и запел сильным, но негромким голосом, тихо аккомпанируя себе — очень умело, надо сказать:

   — Слышал я вздохи ветра    У стен, увитых плющом.    Всё звал он во тьме кого-то    Над листвой за окном,    А то замолкал нежданно…    И в чутком моём полусне    Понять, о чём говорил он,    Хотелось зачем-то мне.    Какой ты, ветер? Не знаю!    Невидимый, ты с небес,    Где между звёзд обитаешь,    Волною упал на лес,    Листву посрывал с деревьев,    Швырнул её в море своё    И, над крышами пенясь,    Обнял моё жильё…    Живём мы на дне океана —    Животные, звери, птицы,    И наши тела под землёю,    Откуда не возвратиться.    Но сбросив свои оболочки,    Плывём мы с ветром туда,    Где день загорается снова,    Как ночью в небе звезда.

— Это Уолтер де ла Мер, — пояснил он, проведя рукой по замолчавшему инструменту, — английский поэт… Ну как?

— Красивые стихи. И поёшь ты очень хорошо, — ответила Элли, но Колька усмехнулся, и она быстро поинтересовалась: — Ты веришь в душу?

— А ты — нет? — вопросом ответил юноша. — Я не о той душе, о которой говорили священники. Я о другом. О том, что нас делает людьми…

Элли промолчала растерянно. Она никогда не думала об этом. Может быть, этот парень — асатру? Но он совсем не походил на асатру — они были среди её знакомых… Так ничего и не решив, она поступила чисто по-девичьи — снова непринуждённо сменила тему.

— А чей это портрет — с подписью?

— Это? — Колька, кажется, был доволен тем, что разговор поменял направление. — Одного человека… нет, Человека. Который и меня старался сделать Человеком.

— У него это получилось? — серьёзно спросила Элли.

— Не мне судить… В каждом из нас сидит скот, Элли, — голос Кольки был не менее серьёзным. — И если его не давить — он возьмёт над тобой верх. А давить его нужно умело и всю жизнь. Тем более — когда обстановка располагает… к озверению.

— А что за пластинка у тебя там? — после нового короткого молчания поинтересовалась Элли, кивая на проигрыватель.

— А… это ещё одна старая песенка, — улыбнулся Колька.

— Поставь, если можно, — попросила Элли, и Колька чуть нахмурился:

— Ты серьёзно хочешь?

Элли неожиданно обратила внимание, что он не успел — или не захотел? — переодеться. Даже куртку не расстегнул. ("Как воин, который без брони чувствует себя неуютно," — вдруг подумала она.) А странные глаза смотрели с вопросом — и портреты со стен спрашивали: "Ты хочешь?" — словно речь шла даже не о песне, а о чём-то очень и очень важном. И, отвечая именно этому — важному — Элли и сказала:

— Да, серьёзно.

— Хорошо, — почти торжественно кивнул Колька и, подойдя к проигрывателю, опустил на чёрный, вроде бы гибкий, диск иглу…

…Запись оказалась моно, хоть и на стерео — и — хрип, шумы, писк… Но голос оказался неожиданно чётким. Пел мужчина — под сплошной бешеный рокочущий гитарный аккорд:

   — Опять будильника звон, тебе опять по делам,    И вновь пейзаж за окном — такой же мусор и хлам,