Олег Велесов – Территория пунктира (страница 4)
— Так вот, возвращаясь к нашему разговору… Вы спросили, почему на иврите? И ещё так удивились моему вопросу. Дело в том, молодой человек, что я не силён в иностранных языках. Не владею ими, понимаете? Родным для меня является иврит. А для вас, надо полагать, нет?
— Только русский. И немножко немецкий. Запомнил по школьной программе и фильмам все эти въедливые словечки типа: хенде хох, ду бист нихт шпацырен, арбайтен, аусвайс и прочую хрень.
Самуил поморщился.
— Немецкий в вашем исполнении звучит ещё хуже, чем из уст природных носителей. Но не в том суть. Насколько я понимаю, вы считаете, что говорите со мной на русском, и я, соответственно, так же говорю с вами на русском?
— А разве нет?
— Ошибаетесь, — лицо Самуила озарилось. — Мы все говорим на Лешон ха-Кодеш![3] Святой язык! — и увидев моё недоумение, быстро заговорил. — Сейчас попробую объяснить. Пока мы шли, я проанализировал ругательства наших вооружённых попутчиков и ваши терпеливые ответы на мои вопросы, и пришёл к выводу, что при склонении существительных их окончания не меняются. Следите за мыслью? А в глагольной позиции ярко проглядывают четыре временных формы, условно именуемых перфектом, имперфектом, перевёрнутым перфектом и перевёрнутым имперфектом. Всё это однозначно указывает на эпоху, в которой мы находимся, а так же на местоположение, причём достаточно конкретное, вплоть до географического региона.
Я хмыкнул. Самуил разговаривал со мной так, будто я профессор лингвистики. Но дело в том, что я даже не студент первого курса. Более того, я и грамматикой владею не в совершенстве, и мне не важно, сколько у глаголов времени и на что они его тратят. Я попробовал объяснить это Самуилу, но он отмахнулся и продолжил говорить, следуя исключительно своей языковой теории. Я плюнул и перестал его слушать. В его словах звучал энтузиазм учёного, огонь первооткрывателя, а мне была нужна надежда. В нынешнем положении мне более всего подошёл бы священник.
Идти становилось труднее. Дорога петляла меж каменистых нагромождений, дождь усилился, похолодало, в душе укоренилась безысходность. Какие бесы забросили нас в эти края? И главное — за что?
— Вы, верно, устали? — спросил Самуил. — Ну ничего, скоро привал.
— С чего вы взяли?
— А какой час, по-вашему?
Я посмотрел на тучи. С начала нашего похода их положение не изменилось, ну разве что поменялся цвет с сизо-серого на серо-сизый.
— Затрудняюсь ответить.
— Уже вечер, друг мой, скоро стемнеет. А ночью в этих краях бесконечно темно. Этим они похожи на настоящие горы.
— Вы гуляли ночами по горам?
— Я жил в горах… — вздохнул он и добавил с горестной улыбкой. — В дни, когда я простужался и кашлял, люди из долины приносили мне мёд.
Это прозвучало как панегирик прошлому и вызвало новый всплеск удивления. Сначала Самуил виделся мне философом, потом лингвистом, теперь к этому добавился поэт. Что я узнаю о нём завтра?
От начала колонны прилетел крик:
— Привал!
Я мгновенно сел там же, где стоял. И не сел — упал. Осторожно ощупал ступни. Ран не было, но любое прикосновение отдавалось протяжной тупой болью. Если к завтрашнему утру не удастся раздобыть обувь, я не смогу идти.
Дождь кончился, тучи над головами развеялись. Двое хабиру принесли мешок и вытряхнули его на дорогу. Хлеб! Я не стал ждать приглашения к столу, и бросился вперёд. Успел схватить ломоть, почувствовал удар по спине, сжался и кубарем выкатился из общей свалки. Хорошая реакция всегда приводит к положительному результату. На дороге образовалась куча мала, каждый старался урвать кусок, а кто-то и два. Ко мне ринулись сразу четверо, намереваясь отнять добычу. Я не стал ждать, когда они приблизятся достаточно близко, подхватил с обочины камень и всем видом показал, что проломлю череп любому, кто приблизится. Желающие отнять мой хлеб отступили.
Я вернулся к Самуилу, разломил кусок на две части и одну протянул своему новому знакомому.
— Ешьте.
Он кивнул, благодаря, поднёс хлеб к носу и втянул в себя его запах.
— Ах, как пахнет.
Я принюхался к своей половине, но ничего не почувствовал. Откусил. Вкуса тоже не почувствовал: пресный, жёсткий и как будто с песком или пылью.
Справа от меня сидели, обнявшись, старик и старуха, которых я заметил утром. Хлеба им не досталось. Не досталось многим, но эти двое почему-то вызывали у меня особую жалость. Ругая себя в мыслях, я протянул им свою долю. Старик принял её с осторожностью, словно боялся, что я передумаю, и отдал жене. Та отломила кусочек и вернула остатки мужу.
Самуил вздохнул, оценивая мой поступок.
— Вы, конечно, совершили доброе дело, молодой человек, но поймите, голодный вы долго не протяните. Обессилите и упадёте.
— Они упадут раньше.
— Сейчас каждый должен заботиться о себе.
— Если бы я заботился только о себе, то вас бы забили плетьми ещё днём.
— Вы многого не понимаете.
— Например?
Самуил надкусил свой кусок, остальное отдал мне.
— Запомните, молодой человек, кто бы не пытался утверждать обратное, накормить тысячу голодных ртов пятью хлебами невозможно.
Он отвернулся, прислонился головой к камню и заснул.
Я посмотрел на него и снова почувствовал зависть. Как он так может? В мокрой одежде, на земле, под открытым небом — спит. Меня колотит от холода, а он дышит ровно, будто не было дневного перехода, дождя, острых камней под ногами.
Однако не прошло и пяти минут, и я тоже уснул, провалился в подземную пещеру сознания, или, вернее, бессознания, и растворился в ней целиком.
— Друг мой… Друг мой…
Кто-то тыкал в меня копьём — бесконечно долго и бесконечно больно. Открывать глаза не хотелось, тем более что без посторонней помощи они бы всё равно не открылись. Мне казалось, прилетели две гарпии, две блудливых вороны с женскими головами, и пытались проникнуть в мой мозг. Они то ли выклёвывали его, то ли перенастраивали. В памяти мелькали картинки непонятного сна. Я стрелял в кого-то, в ответ стреляли в меня. Ковбои, махновцы. Всё смутно, неосознанно и не по-настоящему…
— Друг мой… Друг мой…
Кое-как я разлепил веки. Надо мной стоял Самуил. В темноте ночи я узнал его по голосу и контурам козлиной бородки.
— Я всё понял, друг мой. Всё понял! — восторженно зашептал он. — Мы находимся в Вавилоне. Понимаете? Древний Вавилон! Господи, я должен был понять это с самого начала, ведь всё на это указывает. Бесправные пленники, злые надсмотрщики, единый язык. Божественная ипостась привела нас сюда, и теперь мы идём строить чудо света — Вавилонскую башню. Впрочем, — тут он осёк сам себя, — я полагаю, что не строить, а восстанавливать. Да, именно за этим… Кстати, нет никаких оснований считать, что Башню разрушил бог. Это сделал, увы, ассирийский царь Синаххериб в шестьсот восемьдесят девятом году до нашей эры. Но уже через сто лет Навуходоносор второй восстановил её, пригнав из Иудеи захваченных там пленников-евреев. И это как раз мы и есть! Мы — пленники! Нас захватили, и против воли ведут в Вавилон. Понимаете? А знаете, почему я считаю, что сейчас времена Навуходоносора?
— Кое-что не сходится.
— Что?
— Я по-прежнему не еврей.
— Уверены?
— На рассвете я смогу вам это продемонстрировать.
Самуил сник.
— В этом нет необходимости. Внешне вы вообще похожи на грека… На молодого, наглого, небритого грека… Тогда не могли бы вы сообщить мне своё имя? Неудобно, знаете ли, общаться с человеком посредством междометий и обобщённых фраз.
— Георгий Саламанов, — представился я. — Если существуют сложности для произношения, то можно просто Егор. Так меня называют знакомые.
— Егор? Это звучит более приемлемо. Что ж, спите дальше, Егор, до утра ещё есть немного времени.
Утром выглянуло солнце. Оно обсушило камни и согрело воздух. Вчерашнего холода как не бывало. Хабиру принесли очередной мешок с хлебом. Я не стал суетится и прыгать за булкой в общую кучу, а сразу взял камень, и никто не посмел помешать мне получить свою долю. Я, разумеется, поделился с Самуилом. Хабиру сидели вокруг костров, жарили на прутьях мясо.
— Вот сволочи, сами шашлыки жрут, — с завистью проговорил я. — На следующем привале стащу у них пару шампуров, не всё же нам один хлеб жевать.
Самуил покачал головой.
— Поверьте, Егор, вы эти шашлыки есть не станете.
— Почему же? Я люблю мясо. Только не говорите, что прежде чем попасть на вертел, оно квакало.
Он опустил голову, а я подумал, что надо поделиться завтраком с той несчастной пожилой парой. Если уж, как говориться, взялся о ком-то заботиться, то заботься до конца.
— А старики где? Ну, те, вчерашние? На другое место перебрались?
— Их забрали, — сказал Самуил.
— Куда?
Некоторое время лингвист молчал, глубоко дыша носом, и наконец, ответил с грубым сарказмом:
— На шашлыки.
Я вновь повернулся к кострам, и догадка крупными мурашками пробежала по спине. На земле валялись кости и рваная одежда. Хабиру торопливо ели. Колонна смотрела на них — кто-то равнодушно, кто-то со страхом — и жевала хлеб.