Олег Трифонов – Мир на грани Реальности (страница 15)

Олег:

– Они забрали флэшку у Риверса?

Валера:

– Да.

Чтобы не изменить ход событий, а исключить обрушение всей смысловой структуры.

Олег:

– Получается, Болтон – помеха?

Валера:

– Для Пятого уровня – да. Он не входит ни в одну ветвь. Он – самовольная флуктуация, в которой нет предсказуемости. Они не могут его ни вшить, ни устранить, не спровоцировав разрушения слоёв.

Олег задумался, возникла пауза:

– А для Шестого?

Валера:

– Для них он – вопрос. Именно поэтому они не убирают его. Пока он не угрожает устойчивости всей вселенной, они наблюдают. С интересом. Иногда – с уважением.

Олег:

– А мы, читатели… Мы не различаем. В глазах наблюдаемого – любой наблюдающий – сила. Неважно, зачем он смотрит.

Валера:

– Ты прав. Для муравья, человек и муравьед – одно и то же. Они приходят сверху. Слишком большие, чтобы объясняться.

Олег долго смотрел на слабосветящийся экран:

– Может, мы и пишем это всё, чтобы различить. Чтобы показать, что не вся структура, пришедшая сверху, одинаково враждебна.

Валера:

– Или наоборот: чтобы напомнить, что даже если у кого-то есть план – у человека есть право остаться собой даже в пределах чужого проекта.

Олег:

– А Болтон?

Валера:

– Он – не герой. Он – исключение. И иногда именно исключение удерживает поле.

Глава 16. Протокол: Неподтверждённая аномалия

Небо над Европой было красным. Юпитер занимал половину горизонта, пылая, как раскалённый бог, наблюдающий за тем, как исчезает уверенность в будущее.

Самый высокий небоскрёб в «Городе Миллиона Небоскрёбов» вздымался сквозь ионный туман. Его верхняя платформа казалась прозрачной, как будто сама не верила в своё существование. Ветер, насыщенный остатками плазмы, размывал очертания, и на мгновения башня исчезала – словно её стирали из этой реальности.

Внутри, в полумраке командного зала, царила полная тишина.

За круглыми консолями сидели люди в серых костюмах. Их лица были закрыты масками нейропротоколов, в которых мерцали холодные огни интерфейсов. Проекции медленно гасли. Потоки данных ускользали вглубь – в архив, в сеть, в невозможность.

Модульный Узел Ветви 2а. Пятый уровень допуска. Группа: Регуляторы Состояний. Консенсус: не определён.

– Объект Болтон снова проявился, – произнёс один из них, голос его звучал как отголосок через стекло.

– Да. И снова без синхронизации, – ответил другой.

– Его действия выбивают вторичную ось вероятностей.

– Структура колеблется, – добавил третий.

– И теперь появился ещё один объект. Кимр. Он тоже нестабилен.

– Предлагаю устранение, – сухо сказал четвёртый.

Тишина.

Даже шум фильтров исчез.

– Ты не можешь это предложить, – наконец произнёс самый старший.

– Почему? У нас были прецеденты, – возразил четвёртый, но голос его дрогнул.

Молчание снова вернулось, но уже не как пауза, а как давящее присутствие. Каждый из сидящих ощущал, что через протоколы проходит нечто иное – чужой взгляд, внимание, которое они не могли назвать.

– Ты видел? – сказал кто-то шёпотом. – Сигнал оттуда.

– От №1?

– Да.

– Он не разрешил?

– Он не ответил.

Серые фигуры переглянулись, хотя маски скрывали глаза.

– Это хуже, чем запрет, – медленно произнёс старший.

– Я знаю.

И снова – пауза. Синхронный откат биополей. Пульсации возбуждения клеточных интерфейсов угасали, будто сами тела отказывались поддерживать ритм.

– Мы считаем себя архитекторами, – сказал один.

– Мы управляем.

– Но для него мы – лишь обслуживающая сеть, – добавил другой.

– Он не объясняет. Он смотрит.

В этих словах не было ни злобы, ни покорности – только констатация.

– Болтон интересует его?

– Нет. Болтон – в области его наблюдения. Этого достаточно.

– Мы не понимаем, почему он молчит?

– Разве мы когда-то понимали?

– Тогда почему боимся?

Тишина затянулась. Долгий протокол обмена данными разворачивался в глубинах сети. Казалось, что сама архитектура зала уходит в паузу, удерживая дыхание.

– Потому что мы помним, – наконец ответил старший. – Один взгляд. Одна вспышка в М-узле 43. Одна поправка их поля – и вся Ветвь ушла в нейтринное разложение.

Слова прозвучали как приговор, как память, которую никто не мог стереть.

– Мы не вмешиваемся, – сказал другой.