Олег Телемский – Полет змея. Магия Телемы XXI века. Мировоззрение, теория, практика (страница 63)

Чтобы понять суть действия архетипов, надо понять, что психика говорит не словами или концепциями, а символами. Что такое символ? Лучшее определение символа мне встретилось у поэта серебрянного века Андрея Белого: «1) Символ есть последнее предельное понятие, 2) символ всегда символ чего-нибудь; это что-нибудь может быть взято только из областей, не имеющих прямого отношения к познанию (ещё меньше к знанию). Символ в этом смысле есть соединение чего-то с чем-то, т. е. соединение целей познания с чем-то, находящимся за пределами познания; мы называем это соединение символом, а не синтезом, и вот почему: слово «символ» происходит от глагола «вместе бросаю, соединяю»; символ есть результат соединения; существительное «синтез» происходит от глагола «вместе полагаю»; когда я полагаю разнородное вместе, то, что ещё не предрешено, соединяю ли я вместе».

Символы универсальны, но, вместе с тем, они каждый раз рождаются заново в душе отдельного человека. Мы можем пережить опыт символического, соприкоснувшись со священным текстом или поэтическим произведением, однако это возможно только в том случае, если мы уже готовы к этому переживанию и прошли большую часть пути, ибо, чтобы получить ответ на вопрос, нужно, по крайней мере, знать, какой вопрос следует задать.

Алистер Кроули рекомендовал ученикам всегда осознавать, что только после того, как мы поймем, что тезис и антитезис в одинаковой степени истинны, мы можем претендовать на постижение истины, ибо истина всегда выражается посредством парадокса. Поздние книги Юнга построены так, словно Юнг следовал этому совету Кроули: разбирая любой символ, он старательно находил связанные с ним антиномии. Юнг понимал, что, сказав, что солнце является источником жизни, он говорит только одну часть правды, и рядом должно быть сказано, что оно также является палящим солнцем пустыни, выжигающим жизнь, и символизируемое демоническим Сетом. Говоря, что червь в схоластике символизирует смерть, а змей — грех, нельзя забывать о том, что в некоторых аллегориях уподобления Христа Фениксу утверждается, что он возрождается первоначально в виде червя, который потом становится птицей, а медный змей является символом защиты от разрушительных сил. Наконец, сказав, что Христос в аллегориях подобен рыболову, извлекающему спасенные души в земли спасения, нельзя не учесть, что та же аллегория рыболова принадлежит и дьяволу, который, обманывая наживкой плотских удовольствий, насаживает душу на крючок греха. Поздние сочинения Юнга описывают символы, которые рождаются в душе каждого из нас и которые всегда обладают множеством значений. Вот что пишет Юнг о природе символа в «Психологии и алхимии»:

«Символ не абстрактен и не конкретен, не рационален и не иррационален, не реален и не нереален. Он всегда есть и то, и другое, он «не для черни». Он — это АРИСТОКРАТИЧЕСКАЯ озабоченность того, кто выделяется из неё избранный и предопределенный Богом с самого начала»

Из приведенной выше цитаты ясно, что идея аристократической избранности свойственна аналитической психологии в той же степени, что и Телеме. И единственным критерием аристократичности является причастность к пониманию символического.

И вот здесь у нас возникает вполне закономерный вопрос. Если до сих пор мы находили столько параллелей в судьбе Юнга и Кроули и в их философских, и в их этических позициях, есть ли параллели в символизме, который открывается по мере погружения в практику? Это принципиальный вопрос, ответ на который может позволить нам окончательно подтвердить родственность двух учений. И, насколько это возможно, я намечу пути для ответа на этот вопрос.

Мандала

Даже при беглом ознакомлении с учением Юнга нам бросается в глаза то, какое огромное значение Юнг уделяет символизму мандалы. Термин «мандала (круг) взят Юнгом из тибетского буддизма после того, как он отследил, что практически всегда приближение анализируемого к своему центру связано с появлением в снах и в воображении равномерных структур, поделенных на четыре части.

Юнг приводит впечатляющий набор мандал, от Христа, находящегося между четырьмя элементами, до спонтанных видений своих учеников. Появление мандалы, согласно Юнгу, — это приближение к психическому центру психики, далеко не отождествленному с эго. Символика мандалы связана с кругом, разделенным на четыре части четырьмя стихиями, дворцом, имеющим четыре входа, а так же с любыми четверичными композициями.

В главном документе Телемы — Святой Книге Закона (стих 51) — символизм мандалы более чем очевиден: «Четверо врат ведут в один дворец; пол в том дворце из серебра и золота; там лазурит и яшма и всякие редкие благовония, жасмин и роза и эмблемы смерти. Пусть войдёт во все четверо врат поочерёдно или одновременно, пусть встанет на полу дворца».

Известно, что в практике тибетского буддизма медитирующий должен последовательно выстраивать мандалу божества в своем воображении, т. е. это своего рода внутренний замок. Но когда писалась Книга Закона, Тибет был еще «не открыт», а тибетские тексты не переведены, поэтому иначе как чудом это объяснить невозможно.

Солнце и фаллос

Выше, в главе, посвященной «единой этике», мы упомянули о важности соединения эротического и духовного для телемитского и юнгианского дискурса. Но там речь шла, скорее, о хтоническом, или подземном фаллосе, сейчас же давайте рассмотрим солнечную сторону этого символа.

Телема — Солнечно-Фаллическая традиция. Первой регулярной практикой, которая передается кандидату, является ритуал либер реш — регулярное поклонение солнцу. В Гностической Мессе — главном священнодействии Телемы — есть следующий отрывок восхваления солнца: «Ты, Единый, наш Господь во Вселенной, Солнце, наш Господь в нас самих, чье имя — Тайное Тайных, глубинная сущность, сияньем своим озаряющая миры, а дыхание заставляет и всех Богов, и Смерть трепетать пред Тобой, — под Знаком Света, взойди, во славе Своей, на Трон Солнца».

Обратите внимание, что в процитированном тексте восхваляется солнце и одновременно прославляется некий высший сакральный принцип, который «восходит на трон солнца», как сын восходит на трон отца. Я рискну предположить, что речь идет об источнике сознания или логоса. В подтверждение этого предположения я привожу важную цитату из Юнга, которая проясняет важность солнечного символизма сознания: «Ибо как солнце за облаками, так и солнце справедливости скрыто под человеческой плотью. Соответственно, антропос гностиков тождественен солнцу. Как солнце — бог физического мира, так и маленьким богом мира является сознание».

Таким образом, человек (точнее, та его часть, которая является источником сознания) является тождественным богу. В «Таинстве воссоединения» Юнг пишет, что «если эта природа порождает символ солнца, значит, она выводит тождественность бога и эго». Это находит подтверждение и в первой строке Гностического гимна Кроули, который начинается словами: «О ты, кто есть я, помимо всего, что я есть».

Примирившийся с теснотой душного мещанского бытия, Ричард Нолт ужасается, в первую очередь, юнговским самообожествлением посредством солярного символизма митраистских мистерий. Этот ужас сторонника культа могил перед неистовым сиянием солнца скользит почти в каждой строке «объективного» исследования Нолта. Но — скажем ему и на этом спасибо, ведь он возвращает нам настоящего, солнечного Юнга, очищенного от политкорректного смягчения, которое, по утверждению одного из близких учеников мэтра, Герхарда Адлера, «стало размывать Юнга».

Ричард Нолт пишет, что «согласно Юнгу величественный солярный астрономический и астрологический символизм митраизма является отражением такого поклонения природе, которое не может быть продуктом более поздней цивилизованной жизни людей. Мистерии Митры являются поклонением природе в лучшем значении этого понятия в противоположность христианству с его отвержением красоты мира сего. Юнговское насмешливое отношение к христианству как к продукту цивилизации еще более заметно в следующем обвинительном пассаже: «В истекших двух тысячелетиях христианство выполнило свою работу и соорудило преграды в виде вытеснений, которые загораживают нам вид на свою собственную греховность. Элементарные позывы и движении либидо стали нам неизвестны, так как они протекают в бессознательном, оттого и вера, которая ведет борьбу с ними, стала пустой и плоской. Кто не соглашается с тем, что от нашей религии осталась только личина, то пусть пойдет и посмотрит на наши современные церкви, из которых стиль и искусство уже давно исчезли».

Из этого отрывка мы видим, что поклонение солнцу имеет и другой аспект — восторг жизни, бьющей через край, освобождение энергий либидо и отрицание мрачного, христианского взгляда на жизнь как на юдоль скорби и порока. Надо ли говорить, что основная претензия Кроули к христианству была такой же — это претензия жизни против смерти и угасания, страсти против целомудрия: «Главнейшей целью мудрого должно быть избавление человечества от этой наглости само-пожертвования, от этого бедствия целомудрия; веру должна убить уверенность, целомудрие должно погибнуть от экстаза» (Кроули «Книга Тота»)