Олег Таругин – Вырваться из «котла»! (страница 39)

Присев на корточки перед раненым, оказавшимся младшим лейтенантом с такими же, как у него самого, малиновыми пехотными петлицами, Кобрин приподнял безжизненно свесившуюся на грудь голову. Да, не повезло парню, та пуля, что едва ему самому бок не продырявила, свою цель все-таки нашла. Хорошо хоть умер сразу, не успев ничего понять – по иронии судьбы, прямо в сердце попало. Опустив взгляд, Кобрин разглядел потемневшую в области пояса гимнастерку. Ага, вот оно что: парнишка-то уже раненым был, то ли пулю, то ли осколок в живот словил. Что ж, как ни цинично звучит, тогда не столь обидно: с таким ранением все равно долго не протянешь. Если б в ближайший час от кровопотери и болевого шока не умер, через сутки-другие его в любом случае перитонит бы добил.

– Ах ты ж, сука! – внезапно заорал где-то за бронетранспортером особист. – Бросай…

Окончание фразы утонуло в раскатистом грохоте винтовочного выстрела, заглушившего слабый хлопок лейтенантского «ТТ». Зыкин сдавленно охнул от боли:

– Твою м-мать!

Кобрин вскочил на ноги, будто подброшенный пружиной. В том, что произошло нечто нехорошее, он нисколько не сомневался. Так и оказалось: не успел комбат обежать броневик, как увидел контрразведчика, прижимающего ладонь к груди. Гимнастерка под пальцами уже успела потемнеть, напитываясь кровью. Пока бежал к товарищу, прикинул, что еще не все потеряно – пуля пробила грудь справа, примерно на ладонь ниже ключицы, так что крупных сосудов повредить не могла. Конечно, и в простреленном легком хорошего мало, но все же шансы у Витьки есть.

– Прости, Степаныч, – кривясь от боли, прокомментировал появление комбата тот. – Моя вина, сразу гада недострелил. Думал, он помер уже, а он только раненым оказался. Подвел я тебя.

– Себя ты подвел. И вообще молчи, не нужно сейчас разговаривать. Присядь вон туда, я рану осмотрю и перевяжу. – Сергей помог ему опуститься на порожек под дверью бронетранспортера.

Повернулся к растерянным хуторянам:

– А вы чего застыли?! Живо собирайтесь, документы берите, ценности, еду, одежу, какую унесете, да в лес! Уходите как можно быстрее и как можно дальше!

– Дак як жа так, таварыш камандзір? – захлопала глазами одна из спасенных молодух. Остальные сразу же рванули к орущим детям.

– Куды ж мы цяпер?

– Вариантов два, – холодно сказал комбат. – Или укрыться в лесу и уцелеть, или остаться здесь и погибнуть. Мучительно. – Он зло пнул ногой одну из канистр. – Сама догадаешься, зачем они бензин приготовили, или объяснить?

– Навошта? – удивленно захлопала глазами та. – Може, бранемашыну заправіць жадалі?

Да елки ж палки…

Ладно, придется иначе:

– Значит, так, слушать меня, – рявкнул Кобрин, обращаясь к гражданским. Поколебавшись пару секунд, поднял над головой руку и дважды бабахнул из пистолета. Подействовало, даже бабы голосить перестали. – Слушать внимательно и исполнять в точности! В стране военное положение, и вы обязаны выполнять приказы любого командира Красной Армии! Сейчас соберете шмотки и в течение получаса уйдете как можно дальше отсюда. Вы все местные, наверняка родни в округе полно и все такое прочее, так что найдете, где укрыться. Если останетесь, приедут немцы и сожгут всех. В одну хату загонят и сожгут живьем. Эти вон, кстати, точно так же сделать собирались. Канистры с бензином видите? Вот именно. Все, бегом. Не уйдете через 30 минут, лично хутор подпалю со всех четырех сторон света. Чтобы вам, дуракам, жизнь спасти! Время пошло. – Сергей демонстративно взглянул на наручные часы, делая вид, что и на самом деле засекает время. – Я что, шутки шучу? Ну?!

Проводив взглядом испуганно разбегающихся хуторян, он нашел в бронетранспортере зеленый ящичек с красным крестом и надписью «Verbandkasten»[6], к счастью не пострадавший от взрыва гранаты, и присел на корточки перед особистом, уже успевшим расстегнуть на груди гимнастерку.

Болезненно морщащийся Зыкин спросил:

– Не круто с местными взял, Степаныч?

– Нормально. Да и как их иначе убедишь? Или тебе тоже нужно рассказать, что с ними фрицы сделают?

– Мне не нужно, насмотрелся уже. Ай! Больно же!

– Ты мне не айкай, а помогай гимнастерку снять, иначе разрежу на хрен, дальше в исподнем пойдешь, – ворчливо бурчал капитан, отвлекая товарища. – Больно ему, видите ли! А нечего было под дурную пулю подставляться! Столько боев прошел, а тут чуть по глупости к праотцам не отправился. Смирно сиди, сейчас точно больно будет!

Простерилизовав руки спиртом, Кобрин осмотрел и аккуратно пропальпировал рану и грудь вокруг нее кончиками пальцев, как учили на курсах по оказанию первой медицинской помощи. Подумав при этом, что Виктору и на самом деле повезло: пуля пробила грудную клетку ближе к боковой поверхности тела, пройдя навылет между ребрами и не раскрошив ни одно из них, так что повреждения легкого осколками можно не опасаться. А вот с попавшей внутрь вместе с частичками одежды инфекцией придется смириться. Обработав входное и выходное отверстия спиртом и йодом и присыпав нашедшимся в фрицевской аптечке стрептоцидом, комбат наложил тугую окклюзионную повязку. Оглядев дело своих рук, решил, что лучше в полевых условиях все равно не сделать. В который раз мысленно пожалев про отсутствие у него хоть какого-нибудь антибиотика (собственно, не только у него, но и вообще в этом времени), помог натянуть окровавленную гимнастерку:

– Все, Витя, готово. Сильно болит?

– Не особенно. Терпеть можно, – прошипел сквозь зубы товарищ, за все время медицинской экзекуции ни разу не застонав.

– Вот и хорошо. И не нужно с таким траурным лицом сидеть, до свадьбы заживет. И ребра целы, и легкое почти не пострадало, пуля по самому краешку прошла. Грязь внутрь, конечно, попала, но с этим я ничего поделать не смогу. Но до госпиталя нам с тобой стоит добраться как можно скорее.

– И где тот госпиталь? – тоскливо вздохнул особист, тут же болезненно скривившись. – О-ох, твою ж мать…

– А вот дышать, Вить, привыкай неглубоко. Иначе никак.

– Да понял уже… эх, как же я так-то?

– На войне всякое бывает. На-ка вот, сделай пару глотков, другой анестезии у нас все равно не имеется, – дождавшись, пока товарищ приложится к фляге, Сергей забрал ее. – Ну, все, все, хватит. Потом я тебе еще первитина дам, у фрицев в аптечке разжился, взбодришься немного. Ладно, посиди пока, в себя приди. А я с пленным переговорю… душевно.

– А вам-то чего, уважаемые? Приказа не слышали? – с удивлением обратился Кобрин к подошедшим старикам, на груди одного из которых висел потемневший от времени Георгиевский крест.

– Дык это, ваше благородие, то есть, прощения просим, товарищ командир, а что с нашими погибшими делать будем? У нас двое полегло, да ваших столько же. Давайте хотя бы прямо здесь похороним, по-людски, по-православному? Пока бабы скарб с харчами собирают, мы с мужиками как раз управимся. Могилки хоть не глубокие выйдут, да свои.

– Копайте, – не раздумывая, кивнул комбат.

Автоматически взглянув на обувь старика, названия которой даже не смог сразу и придумать, поколебавшись, добавил:

– И это, если кому обувка нужна, снимайте с немцев, не стесняйтесь. Им уже без надобности.

Покосился на Зыкина. Но особист демонстративно глядел в сторону, старательно делая вид, что ничего не слышит…

Допрос пленного много времени не занял. Откровенно обалдевший от столь неожиданного поворота судьбы фриц пребывал в полной прострации и даже не собирался запираться и качать права. Ну еще бы, буквально только что планировал заняться кое-чем весьма интересным с молоденькой туземкой, ко всему прочему наверняка еще и девственницей – и вдруг такой гросс-облом! Очнулся сидящим под деревом, с гудящей от удара головой и в окружении трупов доблестных германских солдат, его бывших подчиненных. Ни той девчонки, ни других местных вокруг не было. Только валялась неподалеку скомканная плащ-палатка и оторванная от сарафана лямка.

Поначалу, с нескрываемым удивлением услышав из уст унтерменша в грязной, местами прожженной и разорванной гимнастерке отличную, прямо-таки академическую немецкую речь, воспрянул духом, решив, что произошло какое-то недоразумение. Поскольку весьма сомневался, что большевистский командир в чине всего-то капитана может настолько чисто говорить на единственном в мире великом языке. И даже попытался задать встречный вопрос. Как выяснилось в следующую секунду, зря…

Сплюнув на землю обломки пары зубов и заполнившую рот после короткого удара кровь, лейтенант торопливо представился, назвав имя, звание и часть, как того и требовал русский. И дальше уже просто отвечал на вопросы, больше не пытаясь проявлять ненужную инициативу.

Ничего ценного выяснить у него не удалось, поскольку лейтенант оказался идеальным германским солдатом и, как говаривал знаменитый генералиссимус, знал исключительно «свой маневр»[7]. Да, запереть в Белостокском выступе русских не удалось (а то они с Зыкиным не в курсе). Практически все войска благополучно отступили, в окружении остались лишь разрозненные малочисленные группы, сейчас укрывающиеся в лесах. Наступление на Минском направлении? Да, продолжается, но темп безнадежно потерян, хотя ходят слухи о неком весьма неожиданном для большевиков сюрпризе. Каком именно? Не могу знать, герр гауптман. Мое подразделение? Мы просто разведывали местность… нет, вы не так меня поняли, герр гауптман! Мы не фронтовая разведка, обычные мотострелки. Нас послали вперед, чтобы выяснить, проходимы ли для техники несколько второстепенных лесных дорог, которые не нанесены на карты. Нет, у меня не имеется никаких сведений, планирует ли командование использовать их для переброски войск, но такой вариант вполне реален. Этот хутор? На него мы наткнулись абсолютно случайно, на карте никаких обозначений не было. Отношение к местным жителям? Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос… Да, разумеется, я отвечу, только не нужно больше бить! Мои солдаты очень устали после стольких дней боев, им необходимо было просто сбросить напряжение, а занятия сексом… да, вы совершенно правы, я понимаю, что это военное преступление, и… нет, прошу вас, герр гауптман, не делайте этого! В рейхе меня ждет жена и дети, две прелестных девчушки, Инга и Грета, они совсем еще дети! Старшей всего двенадцать лет, младшей вдвое меньше, разрешите, я покажу вам их фотографию…