Олег Таругин – Морпех-4 (страница 20)

Сначала с полубака русского крейсера внезапно ударила самая настоящая реактивная «Катюша», и Томас вполне ожидаемо удивился: неужели советы надеются поразить своими эрэсами идущие под водой торпеды?! Как выяснилось, не только надеются, но еще и поражают: не прошло и нескольких секунд, как над водой поднялось четыре мощных фонтана, по числу выпущенных «угрей». При этом один из реактивных снарядов, судя по всему случайно, воткнулся в палубу «S-104», разворотив дизельный отсек и лишив хода. Осознав, что все пошло не по плану, и охотник рискует вот-вот превратиться в дичь, Оппенхайнц отдал приказ на всех парах уходить в открытое море, справедливо полагая, что гоняться за одиноким катером русские точно не станут.

В этом он угадал: преследовать последний сохранивший ход «шнелльбот» большевики не стали. Они просто накрыли оба торпедных катера артиллерией. Причем, не той башенной установкой, которую Томас разглядел на баке (она в их сторону даже не развернулась), а скорострельным крупнокалиберным автоматом — настолько скорострельным, что не удавалось расслышать ни единого выстрела, лишь какой-то рваный треск. Потерявший ход «сто четвертый» погиб сразу, взорвавшись на собственной торпеде, в которую угодил один из снарядов; «S-102» попытался оторваться, но несколькими секундами спустя и его постигла столь же печальная участь: снаряды русской скорострелки буквально распилили его пополам! Выжить удалось лишь пятерым из трех десятков, среди которых оказался и капитан-лейтенант, к счастью не успевший вернуться в рубку и оставшийся на палубе, откуда его и сбросило в кипящее от множества попаданий море.

А затем пришел моторный катер, куда замерзшего Томаса вместе с остальными уцелевшими втянули мрачные матросы в ярко-рыжих спасательных жилетах, вооруженные какими-то незнакомыми автоматами со складными прикладами и изогнутыми магазинами. С трудом — конечности после недолгого купания в ледяной воде слушались плохо — поднявшись по штормтрапу, капитан-лейтенант оказался на палубе русского крейсера. Оглядеться ему не дали, сразу же потащив внутрь, чему он, откровенно говоря, был только рад, поскольку серьезно замерз. К чести русских, всех пятерых сразу же переодели во флотскую робу, судя по внешнему виду, многократно стиранную, но зато чистую и, самое главное, сухую. И даже выдали по кружке горячего и сладкого чая, что Оппенхайнц оценил особо. Затем его, как единственного офицера, отвели к командиру корабля, где внезапно выяснилось, что с общением возникли серьезные проблемы: никто на борту не говорил по-немецки…

— Ну, и чего делать? — с тоской осведомился у старпома Аксенин, повертев в руке промокшие документы пленного немца. — Ни русского, ни английского он не знает. Не гуглом же переводить? Да и не работает он, поскольку ни сети, ни связи со спутниками по-прежнему не имеется.

— Не знаю, командир, — потупился Долгих. — С другой стороны, разве это самое главное? Ты ж его форму видел, и документы, вон, тоже просмотрел. Языка можно не знать, хрен с ним, но даты-то вполне понятны. А самое главное — температура за бортом, а там определенно не август месяц. Что думаешь?

— Ничего не думаю, — зло буркнул Константин Павлович, с трудом подавив желание закурить прямо в рубке. — Или мы все дружно сошли с ума, или Дудин прав и мы каким-то образом провалились в прошлое. Если судить по бумагам этого бундеса — в сорок третий год.

— Зато войны не будет, — фыркнул капитан третьего ранга. — Наверняка ж подумал, когда приказ на боевой отдавал, что мы Третью мировую начинаем?

— Подумал, — не стал упираться Аксенин. — Но решения своего не изменил, ибо нефиг! Задрали! Нам вообще давно пора кое-кому куда жестче отвечать, и не только в Сирии!

— Согласен, — серьезно кивнул Виталий Алексеевич. — Но мы с тобой, к сожалению, не в Генштабе заседаем. Или к счастью? Короче, ладно, ты с Глебом и Юрой[15] переговорил?

— Естественно. Казаков в своем репертуаре, спокоен, как удав и ждет развития событий. А вот с Павловским какая-то непонятка, утверждает, что в курсе произошедшего, но по радио ничего обсуждать не станет. Отправил к нам начальника особотдела Темрюкского ОМБП и еще кого-то, сказал, они все объяснят. Вон они, собственно, подходят, через пару минут выясним, о чем речь, — командир фрегата кивнул в сторону иллюминатора, в котором был виден швартующийся к борту СКР катер. — Сейчас все и узнаем…

В рубку зашли двое — майор морской пехоты в стандартном камуфляже и высокий плотный мужик в старом советском «Бутане» без погон и знаков различия. Головного убора у него не имелось, зато на поясном ремне висела кобура, а через плечо была перекинута офицерская сумка, и то, и другое — донельзя раритетного вида, словно со старой, времен Великой Отечественной, фотографии. Поверх камуфляжей у обоих наброшены зимние флотские бушлаты, что и понятно: температура за бортом однозначно не летняя.

— Майор Ковалев, особый отдел 382-го отдельного батальона морской пехоты ЧФ, — представился первый, четко бросив ладонь к козырьку кепи.

— Капитан государственной безопасности Шохин, НКГБ СССР, — сообщил второй, тоже вытянувшись по стойке смирно. — Разрешите, товарищи офицеры?

— Командир корабля капитан второго ранга Аксенин. Проходите, товарищи… ЧТО? — до Константина дошел смысл предпоследней фразы. — Простите, товарищ капитан, но… что вы сказали? Я не ослышался?

— Вы все правильно услышали, товарищ капитан второго ранга, — серьезно ответил Сергей, мазнув быстрым взглядом по застывшему соляным столбом внуку. — Понимаю, что в это сложно вот так сразу поверить, но сейчас сорок третий год. И я действительно сотрудник народного комиссариата госбезопасности Советского Союза.

Шохин чуть виновато улыбнулся, разведя руками в стороны:

— Мы на войне, товарищи! Да вы и сами это понимаете — вон, как фрицев приголубили, любо-дорого было поглядеть! — просто не готовы сразу принять. Кстати, с пленными я бы поговорил. Заодно, и вы послушаете, убедившись, что я прав.

— Знаете немецкий? — первым пришел в себя старпом, переглянувшись с Аксениным.

— Знаю, — не стал запираться контрразведчик.

— Добро, офицер среди выживших только один, сейчас его приведут, я распоряжусь. Вот его документы, сможете перевести, что в них написано? — Долгих протянул Сергею влажное удостоверение и еще какие-то бумаги.

— Разумеется, — Шохин быстро проглядев текст. — Капитан-лейтенант Томас Оппенхайнц, первая флотилия торпедных катеров Кригсмаринен, номер катера — «эс сто два», первая буква — сокращение от «шнелльбот», «скоростной катер» по ихнему. Дислоцируются в Крыму, оттуда и выходят на охоту. Последняя отметка датирована октябрем сорок второго года. Остальное? Два личных письма, какая-то накладная… не думаю, что это вас интересует.

— Спасибо, понятно, — кивнул тот. — Да вы присаживайтесь, вон туда. Значит, сейчас и на самом деле сорок третий год? А какое сегодня число… и где мы, гм, собственно говоря, находимся?

— Число сейчас двадцатое февраля, а находимся мы? Ну, очень надеюсь, в той же самой точке, где и были, то есть неподалеку от Новороссийска. Поскольку нам с вами, товарищи офицеры, как раз туда и нужно…

Глава 9

МОСКВА НА ПРОВОДЕ

Геленджик, 18 февраля 1943 года

Разумеется, ни в какой Новороссийск корабли не пошли — это взбудораженный всем произошедшим Шохин не подумавши изрек, на эмоциях, так сказать. Да и что им там делать, собственно? Допустим, БДК еще мог беспрепятственно подойти к Мысхако и высадить десант — и глубины, и береговая линия вполне позволяли. Зато «Адмиралу Григоровичу» с «Гайвороном» пришлось бы остаться на рейде, мгновенно вызвав к себе повышенный интерес гитлеровцев. От особо любопытных «интересантов», понятное дело, отбились бы — ни пикировщики, ни торпедные катера серьезной опасности для кораблей не представляли, но на секретности с этого момента можно было смело поставить жирный крест. Поэтому по здравому размышлению приняли решение идти в Геленджик, откуда при помощи местных властей выйти на прямую связь с Москвой, объяснив ситуацию. Тем более, капитан госбезопасности твердо гарантировал, что сумеет организовать это по своим каналам, миновав поначалу как штаб Черноморской ГВ, так и всего Закавказского фронта. Понятно, что Тюленев с Петровым все равно окажутся в курсе — а как иначе-то? — но уж пусть лучше им сообщат об этом непосредственно из Ставки. Шохину не то, чтобы сразу поверили, но прислушались, развернув корабли на новый курс.

Чем все это время занимался Степан? Общался с окончательно офигевшим от столь внезапно изменившийся окружающей обстановки ротным, понятно. Ну, а потом, когда удалось достигнуть полного взаимопонимания (тот бы и рад не поверить, но когда в считанные секунды переносишься из жаркого августа в промозглый февраль, а снаружи еще и идет морской бой, вопросы типа «нет, правда, что ли?!» как-то сами отпадают), накручивал бойцов. В духе фразы из старого советского мультика «баста, карапузики, кончилися танцы». В том смысле, что, хотят они того или нет, но вокруг сорок третий год и идет война. Ага, та самая легендарная Великая Отечественная. И теперь это и их война тоже, поскольку Родина у всех одна, и оную Родину нужно защищать без оглядки на календарь.