Олег Таругин – Малая земля (страница 42)

Липкий от начинавшей подсыхать крови палец снайпера плавно потянул спусковой крючок…

Смерти младший сержант Мелевич не боялся.

Нет, пожить-то еще немного, понятное дело, хотелось, однако ж и особенного страха перед неминуемым Анатолий не испытывал. Отбоялся уж свое, наверное. Перегорел, так сказать, причем и в прямом, и в переносном смысле. Сперва в сентябре сорок первого, когда его впервые подбили — немецкая болванка прошила моторный отсек, после чего родная «бэтушка» весело полыхнула всем оставшимся в баках бензином. Выбраться удалось только ему, благо, у мехвода свой люк, остальные остались внутри. Пока сбивал огонь с комбеза, в танке рванул боекомплект. Очнулся в госпитале, с контузией и легкими ожогами ног, так что вскоре вернулся на фронт.

Новый танк, на сей раз тридцатьчетверка, новый экипаж. Заснеженные подмосковные поля, Калининский фронт, декабрь сорок первого — январь сорок второго. Снова подбили, разворотив ходовую. Но и фрицам в том бою тоже неслабо досталось — Т-34 тогда еще ефрейтора Мелевича успел спалить три вражеских панцера и повредить еще два. Да и другие танки взвода тоже не мазали, раз за разом укладывая снаряды в цель. Расстрелянной пушечно-пулеметным огнем и раздавленной гусеницами автотехники даже не считали: устроившим засаду на одной из стратегически-важных дорог танкистам в тот день везло. До того момента, пока не прилетели пикирующие бомбардировщики. Разорвавшаяся в метре от бронемашины фугасная бомба в клочья порвала гусеницу, выворотила пару опорных катков и контузила экипаж. Второму танку повезло меньше — прямое попадание с детонацией оставшегося боекомплекта. Третий, запиравший застигнутую врасплох вражескую колонну с тыла, успел укрыться под деревьями недалекого леса и уйти. Сняв курсовой и спаренный пулеметы, танкисты почти полчаса отбивались от наседавших гитлеровских пехотинцев. К тому моменту, когда подошла подмога, в живых остался только мехвод Мелевич. На сей раз обошлось без серьезных ранений и госпиталя — уже в марте Анатолий сел за рычаги нового, третьего в его жизни, танка.

Конец весны, немецкое контрнаступление под Харьковом. Практически летняя жара и поднятая гусеницами вездесущая пыль. Мелевич снова сидит за рычагами тридцатьчетверки, с новой башней и более мощной пушкой. Три фашистских панцера против одного советского танка. Два легких и средний Pz-IV, тоже какой-то новой, не виданной ранее модификации. Легкие сожгли без особого труда, заодно протаранив неосмотрительно подставивший борт полугусеничный бронетранспортер, полный не успевших выскочить пехотинцев. Кто-то, понятно, успел выпрыгнуть наружу, когда навстречу, неожиданно для обоих механиков-водителей, как советского, так и немецкого, выскочил русский танк. Но большинство так и осталось в искореженном угловатом корпусе, с металлическим скрежетом просевшем под тридцатитонным весом боевой машины. Можно было уходить, разведка боем удалась, даже с перевыполнением плана.

Вот только командир последнего уцелевшего фашистского танка, как выяснилось в следующую секунду, так не считал. Семидесятипятимиллиметровый бронебойный снаряд разбил двигатель, заодно разворотив топливный бак. Вторая болванка вошла в борт башни. Солярка — не бензин, от первой же искры не вспыхнет, но уж коль загорится, полыхает жарко, хрен потушишь. Собственно, тушить разлившееся дизтопливо Мелевич и не пытался, почти теряя сознание от чудовищного жара, из последних сил вытаскивая через передний люк потерявшего сознание стрелка-радиста: находившиеся в башне товарищи погибли мгновенно. Он почти успел. Вот только в последний момент Васька Летунов за что-то зацепился штаниной комбинезона, намертво застряв в люке. А затем рванул порох в гильзах оставшихся в боеукладке унитаров, к счастью для мехвода не вызвав детонации самих снарядов…

В себя Мелевич пришел в тыловом госпитале. Снова контуженный, с многочисленными ожогами — но живой. Как он туда попал, выяснилось позже — ему опять повезло, ночью на незамеченного фашистами обгоревшего танкиста случайно наткнулась возвращающаяся с задания советская разведгруппа.

На военно-врачебной комиссии Мелевич, без особой, впрочем, надежды на положительный ответ, попросил отправить его в пехоту. Нет, младший сержант, разумеется, прекрасно знал, как отчаянно не хватает опытных, повоевавших танкистов. И если Родина прикажет, он, разумеется, снова сядет за фрикционы и пойдет в бой, тут без вариантов, как говорится. Вот только прежним он уже не будет — сломалось в нем что-то, надломилось. Пугала даже сама мысль, что вновь придется забираться в пропахшее солярой, порохом и горячим маслом боевое отделение.

Председатель выписной комиссии, пожилой военврач первого ранга, пристально взглянув в его глаза, неожиданно согласился, подписав необходимые бумаги. И, когда Мелевич вышел из кабинета, негромко пояснил удивленному коллеге:

— Мы в действующую армию должны опытных и обстрелянных ветеранов, способных повести за собой молодых бойцов, возвращать, а не смертников! Нельзя ему больше в танк лезть, в первом же бою и сам погибнет, и товарищей подведет. Сейчас как раз набор в морскую пехоту идет, там ему самое место…

Отстреляв больше половины ленты, младший сержант решил сменить позицию. Много ли фашистов полегло под его пулями, он не знал, однако даже не сомневался, что внезапно заработавший пулемет оказался для гитлеровцев весьма неожиданным и крайне неприятным сюрпризом. Оттого с левого фланга практически и не стреляют в ответ, видать неплохо он его подчистил. Теперь бы еще с правым разобраться, ребятам помочь. Тут всех делов-то — переползти метров на десять в сторону, вон туда, где кустарник погуще и два близко стоящих дерева почти соприкасаются стволами, образуя природную амбразуру в полметра шириной.

Выстрелов бывший танкист не услышал, лишь ощутил несколько тяжелых ударов в спину и поясницу. Тело захлестнула боль, мгновенно отнялись ноги, во рту появился противный солоноватый привкус. Что это означает, Мелевич отлично понимал — вражеские пули пробили легкое, разорвав какой-то крупный сосуд. Попытался дотянуться до пулемета, но подскочивший егерь пинком перевернул его на спину. В лицо Анатолия на миг уставился черный зрачок автоматного ствола, однако стрелять гитлеровец не стал, экономя патроны. Закинув оружие за спину, потянулся к пулемету, без особой злобы буркнув:

— Das ist alles, russisch. Und ich nehme das Maschinengewehr, der Tote braucht es nicht.[32]

Немецкого Мелевич практически не знал, но общий смысл сказанного уловил: фриц собирается забрать пулемет.

«Дрэнна. Цяпер абміне Колю, ды стрэльне ў спіну. Трэба дапамагчы», — как всегда и случалось в минуты смертельной опасности, на родном языке подумал Анатолий, непослушной рукой нашаривая на поясе ножны с финкой. — «Нічога, спраўлюся. Прабач, камандзір, падвёў я цябе…».[33]

Ухватив склонившегося над ним фашиста за отворот камуфляжной куртки, Мелевич резко дернул его вниз, вкладывая в это короткое движение последние оставшиеся силы и буквально насаживая егеря на выставленное перед собой лезвие. И держал, уже не в силах разжать сведенные предсмертной судорогой пальцы, пока гитлеровец не перестал дергаться, тяжело навалившись сверху…

В той стороне, откуда лупил немецкий пулемет, вдруг гулко бухнула ручная граната. Заполошно протарахтел несколькими короткими очередями Шпагин. Пулемет замолчал, зато буквально со всех сторон загрохотали новые выстрелы, причем, в основном работали советские пистолеты-пулеметы, уж в этом-то старлей не сомневался — научился определять на слух.

«Интересно, это Дмитрук с Карасевым до пулеметчиков добрались? Трофейные гранаты у них вполне могли оказаться», — отстраненно подумал Алексеев, готовясь к броску — и дальше прятаться за деревом было, как минимум, глупо. — «Или Мишка с лейтенантом фрицев с фланга обошли? Так, стоп. Откуда у наших столько «папашек» взялось?! Неужели…».

Осторожно выглянув из-за посеченной пулями сосны и убедившись, что ничего опасного поблизости не просматривается, Степан рванул в сторону заранее присмотренной неглубокой промоины. Заметив сбоку короткое движение, плавно присел, разворачиваясь и вскидывая автомат… и тут же опустил, в последний момент успев убрать палец со спускового крючка. Ухмыляющийся во все прокуренные до желтизны зубы Левчук сделал то же самое, аккуратно отведя в сторону кожух ствола:

— Ну, здоров, что ль, командир? Удивлен, поди?

— Да не особо, если честно, — шумно выдохнул Алексеев, пытаясь унять зашедшееся в сумасшедшем ритме сердце, подстегнутое выброшенным в кровь адреналином. — Тьфу ты, Семен Ильич, напугал, зараза эдакая! А ежели б стрельнул с неожиданности?!

— Ты-то — да с неожиданности? — фыркнул старшина. — Вот уж ни за какие коврижки не поверю. Ты ж у нас за просто так ничего не делаешь, все заранее просчитываешь. Ладно, к чему на открытом месте торчать, давай, вон туда двинем, где сосенка кривая.

— Фрицы, я так понимаю, все?

— Скорее всего, — не стал спорить морской пехотинец. — Первыми бойцы товарища капитана шли, а мы прикрывали. Думаю, справились уже. Ты б видел, как они засаду, что германец на нас поставил, в ножи взяли! Чуть не в пару секунд управились!