Олег Таран – Массинисса. Из заложников – в цари. Столица мира и войны (страница 7)

Когда Массинисса поинтересовался, откуда у него такие навыки, учитель ответил:

– Я когда-то был наемным воином, и это было моим ремеслом. Мне довелось участвовать в войне Карфагена с Римом, был ранен. Теперь зарабатываю себе на хлеб преподаванием.

– Пока ты учишь меня, о хлебе можешь не беспокоиться, – покровительственно похлопал грека по плечу царевич. Ему нравилось чувствовать себя взрослым, несмотря на то, что по нумидийским традициям он еще не был совершеннолетним.

Узнав как-то из разговора об этой его особенности, грек пообещал Массиниссе после Дня взросления сводить его в греческий квартал, в таверну, где собирались его бывшие сослуживцы, и познакомить с наемниками. Царевич не мог нарадоваться на своего нового учителя.

Недоволен он им был лишь однажды, когда попросил рассказать об отношениях мужчин и женщин. Находившийся рядом Оксинта тут же отрицательно замахал головой, и смутившийся Эвристий пообещал царевичу просветить его после совершеннолетия.

– Но до этого дня осталась всего одна неделя! – вскричал тогда Массинисса, разгневанный его отказом. – Какая разница: сегодня я это узнаю или чуть позже?!

– Не гневи богов, царевич, – нахмурился Оксинта, но грек прервал его жестом.

– Погоди, я объясню. Массинисса, пойми! Законы твоего народа создавались для того, чтобы их соблюдать, чтобы все жили как цивилизованные люди, а не как дикари. Дело в том, что со слов «Какая разница?» начинаются многие преступления. «Какая разница, что это его вещь, а не моя?» – рассуждают воры. «Какая разница: умрет он сейчас или в старости?» – оправдывают себя убийцы. «Какая разница: завоюем их мы или это сделают другие?» – объясняют захват менее сильных народов те, кто превосходит их в могуществе.

– Достаточно, – перебил его царевич. И недовольно пробурчал: – Я все понял, учитель. Подожду.

Тем не менее кое-какие ответы он получил уже через пару дней, когда проснулся среди ночи от непонятного шума за дверью. Массинисса взял в руки кинжал и, подкравшись к двери, еще раз прислушался. Он различил громкое мужское сопение и звонкие женские вскрики.

«Кого-то бьют?» – подумал царевич. Но потом предположил, что на драку этот ночной шум не похож, и, скорее всего, он неслучаен. Особенно учитывая, что сопящий явно был Оксинта.

Тогда Массинисса приоткрыл дверь, и при тусклом свете маленькой масляной лампы его взору представилось не виданное им ранее зрелище: на ложе Оксинты располагалась на четвереньках обнаженная Юба, а голый телохранитель, придерживая ее бедра, энергично толкал их своими.

«Вот это оно и есть!» – понял царевич, вспомнив разговор об отношениях мужчины и женщины и чувствуя, как сильнее забилось его сердце. Он незаметно продолжил наблюдение до момента, пока уставшие любовники не рухнули на ложе и со смехом не зарылись в покрывало. Массинисса отправился спать, но из-за увиденного проворочался без сна до рассвета.

Наутро Оксинта вел себя как ни в чем не бывало, но Юба, поглядывая на царевича, еле сдерживала смущенную усмешку. И Массинисса понял, что он увидел нарочно устроенную для него сцену.

Теперь, когда к нему заходила Сотера, царевич подолгу засматривался на ее фигуру и представлял себя с обнаженной нумидийкой. Его взгляд при этом становился таким жгучим, что молодая женщина, перехватывая его, краснела, отводила глаза и старалась быстрее уйти.

Массинисса с нетерпением ждал заветного дня. Ему казалось, что его жизнь после этого изменится коренным образом.

Впрочем, до Дня взросления произошло еще одно событие, которое со временем весьма серьезно повлияло на жизнь Массиниссы.

На рынке в карфагенском порту было многолюдно и шумно, так же как и на главном торжище города – Центральном. Только, в отличие от последнего, Портовый рынок преимущественно предоставлял покупателям богатый выбор даров моря и зарубежных диковинок. Вообще-то он считался даже более разнообразным по ассортименту, чем Центральный, но тот привлекал покупателей дешевой и ходовой сельской продукцией, необходимой для ежедневного использования. В Карфагене уже сложилось так: на один рынок чаще шли за едой, на другой – за одеждой, украшениями и рабами.

Массинисса и Оксинта любили прохаживаться по торговым рядам, прицениваться к необычным товарам. Иногда царевич покупал какие-то безделушки, сладости или необычные фрукты, другой раз подолгу засматривался на распродаваемых невольниц. Продукты парни обычно не брали, так как давали деньги Юбе или Сотере, которые закупали все съестное в центре.

Интересовался царевич и кораблями – торговыми и военными. Жаль только, что если купеческие суда можно было разглядеть досконально, то боевые – триремы с тремя рядами весел и квинкиремы с пятью – получалось увидеть, только когда они быстро входили в круглый военный порт или выходили из него. Этот стратегический объект располагался за высокой каменной оградой и тщательно охранялся.

В тот памятный день царевич с Оксинтой уже выходили с рынка, когда увидели впереди себя целую процессию: невысокий благообразный старик в богато украшенном восточном одеянии, семенивший рядом с ним ровесник-слуга со свертками и трое крепких телохранителей с дубинками за поясом. Охранники были нагружены мешками с товарами и корзинами с едой. Старик что-то раздраженно говорил подскочившим к нему попрошайкам и даже не заметил, как шустрый малый, протягивая к нему ладошку, другой рукой срезает ножом увесистый кошель с деньгами. Отвлеченные спутники старика тоже этого не заметили.

Массинисса переглянулся с Оксинтой и тут же кинулся к воришке. Он оттащил его за шею от старика и пинком отшвырнул в сторону. Обозленный вмешательством, парень хотел было кинуться на него со своим маленьким ножом, но наскочил на Оксинту, прикрывшего царевича. Тут люди старика побросали поклажу и, взяв в руки увесистые дубинки, закрыли своего хозяина.

Воришка, видя, что расклад сил не в его пользу, сплюнул и пригрозил:

– Ты еще об этом пожалеешь, нумидийский щенок!

Вспыхнувший Массинисса рванулся было к нему, но Оксинта удержал царевича, видя, что за спиной наглеца собираются с угрожающим видом его помощники. Однако незадачливый вор свистнул своей шайке «отход» и покинул вместе с нею место преступления.

Старик подошел к Массиниссе и с улыбкой произнес:

– Благодарю тебя, юноша! Ты не только внимателен, но еще и смел: не всякий в Карфагене отважится связываться с Портовым братством. Да, я не представился. Мое имя – Ферон, я торговец, родом из Иудеи. Не скажу, что я самый богатый купец в Карфагене, но поговаривают, что самый мудрый. А кто ты, мой спаситель?

– Массинисса, сын Гайи, царя Массилии.

Ферон всплеснул руками и чуть поклонился:

– Извини, царевич! Мне следует называть тебя этим почетным званием.

– Ты не мой подданный, уважаемый Ферон, и я не у себя дома, – тоже улыбнулся довольный его учтивостью Массинисса. – Мне будет достаточно обращения по имени.

Слуги старика подобрали покупки, и все вместе они пошли дальше. По дороге Ферон стал живо интересоваться нумидийскими товарами, иногда выказывая при этом поразительную осведомленность о качестве некоторых из них.

Шли они не торопясь и далеко отойти от злополучного места не успели. Сзади послышался топот ног, и вскоре их окружила толпа мужчин и парней весьма разбойничьего вида. В руках они держали предметы, которые официально к оружию не относились, но при их ремесле таковыми являлись – палки, цепи, ножи.

Оксинта полез за своим кинжалом, Массинисса обнажил меч, а вот телохранители старика в этот раз, не выпуская поклажу из рук, почему-то робко переместились за спину хозяина. Их испуганный вид подействовал и на царевича, который почувствовал предательский холодок страха. Конечно, меч в руке придавал Массиниссе уверенности, но ему ведь еще ни разу не доводилось убивать. К тому же нападающих было многовато для них с Оксинтой. На удивление спокойный старик не двигался с места, а лишь внимательно вглядывался в ряды разбойников.

Вперед протиснулся крепкий парень в новой дорогой одежде. Скрестив руки на груди и при этом выставив напоказ перстень с синим камнем, он поинтересовался:

– Ну и кто из вас, чужеземцы, осмелился обидеть члена Портового братства и лишить его законной добычи?

Массинисса собирался гордо сказать: «Я!» – но почувствовал, что в горле пересохло, и побоялся, что голос его прозвучит жалко. Царевич молча двинулся вперед, но Ферон жестом остановил его и поинтересовался у главаря разбойников:

– А как зовут молодого господина, который говорит от имени уважаемого Абидоса, предводителя Портового братства?

Вожак разбойников усмехнулся:

– Мое имя Селькафт. Хотя к чему мертвецам знать его?

Шайка стала угрожающе надвигаться на них. Массинисса почувствовал, как вспотела ладонь, державшая рукоять меча, и испуганно подумал: «Только бы оружие не выскользнуло при ударе!» Но тут Ферон тоже скрестил руки на груди, и только сейчас царевич увидел у него на пальце такой же перстень с синим камнем, как и у Селькафта.

Селькафт смутился:

– Откуда у тебя это?

– Уж не думаешь ли ты, что я, в мои годы и с моим богатством, его своровал? – поинтересовался Ферон. – И уж тем более стал бы пользоваться ворованным знаком расположения Абидоса, зная, что за такой обман полагается смерть?