Олег Суворов – Роковые обстоятельства (страница 37)

— И вы стали ее преследовать?

— А как же, если я жить без нее не мог! В последний раз вот на эту самую квартиру обманом затащил, так она даже из пистолета в меня выстрелила… вот из этого самого пистолета, — и Свидригайлов, подойдя к столу, достал из ящика маленький карманный револьвер старого образца и показал его Надежде.

— Неужели выстрелила? — ахнула она.

— А вы бы разве этого не сделали, кабы он у вас под рукой оказался, да еще в тот момент, когда на вас тот банкир набросился?

— Пожалуй.

— Вот то-то. Для иных особ женского пола их целомудрие дороже человеческой жизни, и ведь при этом они особо моральными себя почитают, хотя в Библии и сказано: «Не убий!» Да-с… выстрелить-то она выстрелила, но, к сожалению, не убила. А когда убежала, я и подумал — сразу мне застрелиться или чуть погодя? И решил, что погодя, а сначала отправился к ее братцу — сам не знаю зачем… То ли саму ее застать надеялся, то ли еще что, да вот повезло — вас там встретил с этим вашим студиозом.

— Он — не мой.

— Ну, да это все равно… — Свидригайлов ненадолго задумался, а когда заговорил, в его голосе вспыхнула ярость: — Ненавижу я этих проклятых студиозов, хотя по большому счету самого себя бы стоило ненавидеть! Все эти личности — широты души необыкновенной, но беда быть широким без особой-то гениальности! А ведь за всей этой широтой зачастую самый узкий и корыстный интерес кроется — как вот с этим вашим студиозом…

— Я вас не понимаю.

— Чего ж не понять… Да ведь спутник-то ваш тоже вас хотел, причем по молодости лет, уж наверное, посильнее банкира! Потому и привез к приятелю, смею вас уверить, да еще пошел у квартирной хозяйки выспрашивать — скоро ли тот вернется, да нельзя ли его каморкой воспользоваться без помех.

Надежда была так обескуражена этим неожиданным обвинением в адрес Ливнева, которого привыкла считать своим другом, что не нашлась с ответом. Как знать, может этот странный человек и правду говорит, да что теперь об этом думать?

Свидригайлов хотел было погладить бороду и только теперь заметил, что по-прежнему держит пистолет в правой руке. Рассеянно положив его на столик, он снова прошелся по комнате, двигаясь осторожными, точно крадущимися шагами, так не подходящими его дородной фигуре.

— Ох, уж эта жертвенность целомудренных девиц! — вдруг воскликнул он. — Чем только они не готовы пожертвовать — и чужой судьбой, и собственным счастьем. Ну выйдет она замуж за какого-нибудь прыщавого студиоза из числа знакомцев своего брата, чтобы за ним же было сподручнее ухаживать — то-то будет беда! Эх, было бы у меня хоть что-то за душой! Был бы я настоящим помещиком, отцом, уланом, фотографом, журналистом… но ведь никакой специальности. Даже пьяницей быть не могу — вот что скучно! Последнее пристанище — разврат, и тот надоел! Читал я где-то об одной восточной царице — красивейшей и богатейшей из женщин, которая в расцвете лет вдруг решила: «Все в этой жизни я уже испробовала, вот только вкуса смерти пока не знаю», — после чего выпила флакон яда и тут же умерла. Вот это пресыщение так пресыщение, хотя и мое мало чем отличается…

— Неужто вы уже ничего в этой жизни не хотите? — неожиданно спросила Надежда. Да так спросила — с загоревшимися глазами и столь странной интонацией, что Свидригайлов разом перестал ходить и удивленно уставился на нее, словно впервые увидел.

— Да, пожалуй, что так…

— И даже меня?

Тут он удивился еще больше и пожал плечами, неотрывно глядя на девушку разом потемневшими глазами. Они так разволновались, что в комнате повисла та напряженная тишина, в которой любые слова приобретают совершенно особый смысл.

— Возьмите меня, — вдруг тихо попросила Надежда, после чего неуверенно, дрожащими руками принялась расстегивать платье на груди. — Моя жизнь все равно кончена, так хоть кому-то еще пригожусь…

— Вы этой своей жертвой мне помочь хотите или себя погубить без остатка? — потрясенно спросил Свидригайлов. — Зачем же вы себя так изводите, ежели по совести ни в чем не виноваты!

— Я опозорена, — упрямо покачала головой Надежда, — и мне теперь один путь — в падшие женщины.

— Не говорите так! Пусть даже вам кажется, что вы опозорены перед людьми, но ведь не перед Богом же! В него-то вы верите?

— А вы?

— Я? Право, не знаю… — И Аркадий Иванович, снова переходя на обычный тон, рассеянно пожал плечами. — Перечитывал тут недавно Библию… Скучнейшая и нелепейшая книга, повествующая во всех подробностях о древнееврейской жизни да еще переполненная всякими дикостями и несуразностями — так как же во все это верить? Но при этом есть там и светлое учение о любви и бессмертии — я, естественно, Новый Завет имею в виду. Вот только зачем он к Ветхому-то Завету приспособлен? Разве можно доверять этому светлому учению, ежели оно в такой дикой и дремучей книге излагается?

— Отчего же нет? — с наигранной досадой поинтересовалась Надежда. Оставив в покое крючки на платье, она незаметно для собеседника, который стоял к ней вполоборота и смотрел в окно, поднялась с дивана.

— Да потому, что это примерно то же самое, как если бы я просил вас поверить, что честнейшим человеком на свете являюсь, а потом бы стал рассказывать, как летать выше куполов умею! Убрать бы из этой книги все нелепости и дикости, оставив светлое-то учение — так ей, возможно, и доверия бы больше было… Но ведь нет же! Христианство — это тысячелетний авторитет, пусть даже основанный на таких-то дикостях, а потому если их из фундамента убрать, так авторитет, глядишь, и зашататься может! Именно долговечность самого института церкви и укрепляет веру… Любую чушь тыщу лет повторяй, да храмы воздвигай, да проповеди читай, так на второе тысячелетие у нее столько адептов найдется! Нет, не люблю я религию, поскольку она по своей сути настолько авторитарна, что может быть или гонимой, или гонителем, но никак не равноправным партнером того же свободомыслия… Эй, что это вы делаете, — неожиданно спохватился он, метнувшись вперед и успев перехватить Надежду, которая, потихоньку приблизившись к столику, уже тянула руку к оставленному на нем револьверу.

— Пустите меня! — даже не пытаясь вырваться, пристыжено попросила она, опуская глаза в пол. — Я попросила бы вас подарить его мне взамен на любую услугу, но ведь вы же ничего не хотите…

— К чему он вам? Если бы моей смерти желали, то даже рад был бы, от такой-то прелестной ручки. Но если себя убить хотите, — то уж не на моих глазах, умоляю! — а то ведь заплачу да и умру от разрыва сердца, — и он на удивление трогательно улыбнулся.

Надежда не приняла его улыбки и как-то разом сникла и погасла. Но и такое ее состояние продолжалось недолго…

— Прощайте! — неожиданно сказала она и так решительно направилась к двери, что Свидригайлов, почувствовав в ней какую-то перемену, не стал удерживать.

На улице уже начинало светать. Несколько минут постояв перед домом в предрассветной мгле и с трудом сообразив, где находится, Надежда быстро направилась в сторону Владимирской площади.

Оставшись один, Свидригайлов бегло осмотрел пистолет, поправил капсюль и сунул пистолет в карман.

— Какая дивная девушка! — покачивая головой и начиная одеваться, приговаривал он. — И ведь, как ни грустно об этом думать, но ни один из нас до завтрашнего дня уже не доживет… А не спасла бы нас эта ночь, проведи мы ее вместе, но не так вот, за мутными от слез разговорами, а как настоящий мужчина с настоящей женщиной?.. Эх, черт! — в сердцах воскликнул он, и столько всего было в этом коротком восклицании — невысказанного, непонятого, но мучительно бесконечного, что Свидригайлов болезненно сморщился, взял шляпу и вышел.

Глава 25

«…А ЧЕЛОВЕК ДОСТОИН СОЖАЛЕНЬЯ»

— …Благодаря этой записке все встало на свои места! Я с самого начала подозревал, что в деле о самоубийстве мадемуазель Симоновой должна присутствовать любовная линия, точнее сказать, должен иметься какой-то богатый поклонник.

— Вас навела на эту мысль драгоценная брошь?

— Именно так, Егор Алексеевич, именно так! — подтвердил Гурский, глядя блестящими от возбуждения глазами на своего привычного собеседника — частного пристава Привалова, в очередной раз зашедшего к нему в гости. — Судя по тому, что девушка рассталась с ней без всяких сожалений, подарив извозчику, речь шла не о любви, а о чем-то совсем ином. Однако я даже и представить себе не мог, какую страшную интригу скрывает сей предмет!

— Как же вам удалось убедиться в наличии этого поклонника?

— Достаточно случайно — благодаря допросу студента Ливнева, который в день спектакля доставил юной мадемуазель цветы от поклонника. Так я узнал, что речь идет о банкире Дворжецком, — да и кому еще под силу подарить столь ценную вещицу? Далее несложно было предположить, что поскольку Надежда не осталась с друзьями отметить премьеру, в промежуток времени между последними поклонами и поспешным бегством из Пассажа, произошло нечто необычное. И это событие оказалось настолько драматичным, что она наотрез отказалась поехать домой и умоляла все того же Ливнева куда-нибудь ее увезти. Но какое событие может так сильно взволновать молодую девушку? И почему она не хотела ехать домой? Мне приходило на ум только два ответа — или смерть кого-то из близких, или покушение на ее невинность. В первом случае отказ ехать домой представлялся весьма странным, зато второй вариант позже получил свое подтверждение в заключении медэксперта. Вскрытие трупа этой несчастной показало, что незадолго до смерти она была дефлорирована… Да-да, Егор Алексеевич, я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, поскольку тоже об этом думал. Действительно, родные не хотели срывать премьеру, а потому не стали сообщать ей о смерти брата Юлия, и Надежда могла узнать об этом лишь после окончания спектакля…