Олег Суворов – История одного поколения (страница 10)
— Договорился… никто тебя обсуждать не будет.
— Меня? А Полину?
— Ты что думаешь — у нас дома стоит машинка для печатания денег? — разозлился отец. — Мне это и так стоило дороже, чем я предполагал. Ваш комсорг — жук еще тот!
— Это я и сам знаю. Так что насчет Полины?
— Плевать мне на твою Полину. Когда будет собрание, сиди и не вякай. Тебе надо закончить институт, без образования ты в Америке никому не нужен. Или ты собрался там машины мыть на какой-нибудь бензоколонке?
Юрий мрачно молчал.
— Ну, мне пора. Вылезай и помни, о чем я тебе сказал. Ты все понял?
Сын кивнул, хлопнул дверцей и, понурив голову, побрел вдоль кромки поля.
Собрание состоялось через два дня, в течение которых Юрий всячески избегал встреч с Полиной. Сначала она недоумевала, пыталась заговорить сама, а потом обиделась, особенно когда он принялся вяло ухаживать за подругой Татьяны Зинаидой — невысокой, не слишком красивой, но весьма смешливой девицей.
Комсорг Вата постарался от души — на собрании он клеймил несчастную Полину, используя весь идеологический лексикон того времени: «моральное разложение», «порочит звание комсомолки», «ведет себя вызывающе, противопоставляя коллективу, и это в то время, когда партия ставит перед нами важнейшие задачи…» и т. д. О Юрии не было сказано ни единого слова.
В продолжение всего этого лицемерно-идеологического бреда Полина неотрывно смотрела на него, словно ожидая, что он встанет и начнет говорить. Но Корницкий сидел неподвижно, уставившись в одну точку с самым отрешенным видом. Дело кончилось «строгим выговором с занесением в учетную карточку», причем во время голосования несколько человек, в том числе Юрий и Иван, воздержались. В принципе, в подобного рода наказании не было ничего смертельного, но Полина в тот же день собрала свои вещи и самовольно уехала в Москву. Через месяц, когда весь курс вернулся в город и приступил к занятиям, выяснилось, что ее уже успели отчислить.
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Если «в тихом омуте черти водятся», где же тогда резвятся ангелы, неужели в бурлящем водовороте? Почему нужно обязательно брать крайности, и где искать среду обитания спокойных, милых и миролюбивых существ — например, таких, как очаровательная Антонина Ширманова?
Мать Антонины была домохозяйкой, зато ее отец являлся довольно известной личностью, поскольку имел деловые знакомства с кинематографической элитой страны. Сейчас бы его должность назвали модным западным словом «продюсер», но тогда подобных слов еще не знали, ограничиваясь скучным словосочетанием «директор фильма». Естественно, что после окончания школы перед юной красавицей открывалась прямая дорога в престижнейший институт кинематографии, то есть во ВГИК.
Не менее естественно и то, что, подобно подавляющему большинству хорошеньких девушек, Антонина хотела стать актрисой. Но без целеустремленности или таланта, всецело полагаясь на влияние своего отца, она не имела ни малейших шансов пройти творческий конкурс, не говоря уже о том, чтобы выдержать совершенно бешеную конкуренцию, достигавшую едва ли не ста пятидесяти человек на место. Зато на экономический факультет того же ВГИКа ей удалось поступить без особых проблем.
Нельзя сказать, что она особенно огорчалась первому обстоятельству или слишком радовалась второму. Недаром, не имея заметных пристрастий, ярких дарований или сильных увлечений, Антонина еще в школе получила два равноупотребительных прозвища — «девочка-цветочек» и «цветик-семицветик». Казалось, никакие страсти, пороки или страдания никогда не смогут омрачить ее ясные глазки. Да и сама Антонина искренне верила в то, что с такой чудной и красивой девочкой, как она, за которой все ухаживали и которую все любили — кроме разве что особенно завистливых подруг, — не может случиться ничего скверного. Для обладателей подобного, созерцательно-пассивного мировоззрения самым опасным рифом при начале плавания по бурному житейскому морю неизбежно должна была стать первая любовь — именно так и произошло с Антониной.
Как мы помним, на выпускной вечеринке ее расположения активно добивались два одноклассника — вальяжный красавец Никита Дубовик и скромный, но крайне честолюбивый «плебей» — Эдик Архангельский. Первый, естественно, нравился ей гораздо больше второго. Однако, к разочарованию Антонины, вскоре после начала осенней сессии Никита перестал звонить и вообще «испарился». Случилось то, о чем говорилось в любимой народом песне: «Зачем вы, девочки, красивых любите? Непостоянная у них любовь…» Увлеченный новыми знакомствами, скромными студенческими радостями, о которых мы уже рассказали, и многообещающими романами с отнюдь не неприступными однокурсницами, Никита легко забыл о красавице Антонине.
«Она даст только после свадьбы, на которую еще надо получить согласие ее отца», — объяснил он в разговоре со своим бывшим конкурентом — Эдуардом, который был более чем согласен на подобный вариант.
Если в школе Архангельский тщательно скрывал свои чувства, из опасения случайно испортить комсомольскую карьеру, то теперь никакой необходимости в этом не было. Не поступив в Институт международных отношений, он был вынужден довольствоваться вечерним отделением Института народного хозяйства имени Плеханова. Блестящая карьера была впереди, а пока он работал лаборантом на одной из кафедр своего института, учился только на «отлично» и терпеливо дожидался окончания второго курса, чтобы перевестись на дневное отделение.
Но главное состояло в том, что, лишившись необходимости сдерживаться и осторожничать, он влюбился в Антонину с той пылкой и яростно-болезненной страстью, с какой первый раз в жизни влюбляются подобные ему юноши — прыщавые, невзрачные и не избалованные вниманием противоположного пола. Поначалу, пока Антонина, изрядно робея, еще только осваивалась в стенах ВГИКа, она воспринимала ухаживания Эдуарда вполне терпимо — более того, охотно рассказывала ему обо всех новостях дня, вроде: «Представляешь, сегодня я видела самого Вячеслава Тихонова!» Архангельский почти каждый день ждал ее у выхода, чтобы проводить до дома, а затем отправиться на вечерние занятия в собственный институт.
Однако затем, когда он уже примелькался и на него стали обращать внимание однокурсники Антонины, она начала тяготиться его бледной и серьезной физиономией, которую отнюдь не украшали черные «стариковские» очки. Да и одет Эдуард был далеко не под стать обитателям столь престижного института — старенький костюм, неизменная черная водолазка и мешковатая серая куртка швейной фабрики «Большевичка». Он и сам прекрасно понимал недостатки своего внешнего вида, безумно злился на всех и вся, но продолжал упорствовать, хотя Антонина все чаще встречала его холодно-пренебрежительной гримасой, а то и вовсе выходила вместе с какой-нибудь компанией и делала вид, что не замечает его унылой фигуры, маячившей в стороне от входа. Впрочем, самое главное потрясение юности ждало его впереди. Однажды — это произошло уже зимой, — страшно замерзнув, но так и не дождавшись Антонину, он отважился позвонить ей домой.
— А она ушла на свидание с Герой, — как ни в чем не бывало заявила ее мать.
— Простите, Гера — это кто? — холодея от дурного предчувствия, пролепетал Архангельский. — Я имею в виду — это юноша или девушка?
— Гера — это Георгий Абросимов, сын известного кинорежиссера, который сейчас учится на актерском факультете. Он пригласил Тонечку в кино, так что она придет поздно, да и вообще…
Последняя фраза осталась незаконченной, но Архангельский прекрасно понял намек на то, что звонить бесполезно. Оставалось кусать губы, глотать слезы, сжимать кулаки и обдумывать планы мести.
А сама Антонина нежилась в лучах первой любви. Все произошло так восхитительно и неожиданно! Однажды на перемене она столкнулась в коридоре института с высоким, длинноволосым, щегольски одетым красавцем — старшекурсником актерского факультета. На нем был песочного цвета вельветовый костюм-тройка, белая рубашка и нежно-розовый галстук. Брюки небрежно заправлены в изящные остроносые сапоги на высоких каблуках. Темно-русые волосы, черные усы и внимательные карие глаза, подернутые, как писалось в старинных романах, «томной поволокой».
— Позвольте вам заметить, мадемуазель, — нежно произнес он, глядя на нее сверху вниз, — что вы чудо как хороши!
— Спасибо, — смущаясь и краснея, пролепетала Антонина, опуская голову.
— К счастью, мое сердце абсолютно свободно, — продолжал будущий герой-любовник, — поэтому если вы мне улыбнетесь, я влюблюсь в вас до безумия!
На такое обещание нельзя было не откликнуться, поэтому бедная девушка постаралась улыбнуться, но из-за проклятой застенчивости улыбка получилась вымученной и неискренней.
— Я — Георгий Абросимов, а как вас величать?
— Антонина Ширманова.
— Тоня… — повторил красавец, — какое прелестное имя. А с какого вы факультета, дитя мое?
Антонина послушно отвечала на все его вопросы и так же послушно продиктовала номер своего телефона, который он небрежно записал на пачке «Мальборо». Лишь после этого Абросимов снисходительно разрешил ей идти дальше и она, по-прежнему опустив голову, быстро побежала по коридору.
Он позвонил только через четыре дня, словно предоставляя ей возможность вволю истомиться ожиданием. Зато потом они стали встречаться достаточно регулярно, и Антонина окончательно потеряла голову. Ее поразили эти вальяжные манеры великосветского льва — в чем-то он напоминал ей Никиту, но Дубовик был ровесником, а Георгий — взрослым и, судя по всему, многое повидавшим мужчиной, что придавало ему дополнительный лоск.