Олег Суворов – Искатель, 1999 №5 (страница 12)

— Было такое, — кивнул Ястребов, — я еще подумал — где она этому научилась и почему именно по-итальянски?

— Ездила в Италию, на праздник коммунистической газеты «Унита», — пояснил Дорошенко, — вот и выучила несколько подходящих для этого случая фраз.

— Да ты-то откуда все это знаешь?

— Ну, брат, я все про всех знаю.

— А сам-то ты с ней не того?

— Нет, хотя и очень не прочь.

Оба улыбнулись. Дорошенко в очередной раз взмахнул клюшкой и отправил мяч в голубое осеннее небо. Проследив за тем, куда он упал, телеведущий подхватил тележку с клюшками, и приятели медленно двинулись дальше.

— Кстати, — снова заговорил Ястребов, — кроме этой фразы она умеет делать еще несколько замечательных вещей, например…

— Стоп-стоп, не надо рассказывать, — поспешно перебил его Дорошенко, — а то еще возбудишь меня своей словесной порнографией…

— Ты серьезно? — изумился Михаил. — Да нам с тобой уже скоро сороковник стукнет!

— Ну и что?

— Это в двадцать можно было возбудиться от прочитанной где-нибудь фразы типа: «Он расстегнул на ней бюстгальтер», а в сорок уже не всегда возбуждаешься от самого процесса.

— Не скажи, у меня с этим делом все в порядке, — усмехнулся Дорошенко.

— Ага, и потому ты уже третью жену меняешь, — Ястребов был человеком язвительным и не мог удержаться.

— Зато ты никак не женишься. Впрочем, черт с ними, с женами, поговорим лучше о деле. Ты так и не надумал переходить в нашу телекомпанию?

— Нет.

— Но почему? — удивился Дорошенко. — Сначала станешь корреспондентом, потом начнешь подменять меня в моей программе во время командировок, а затем, когда я окончательно выбьюсь в начальство, заменишь меня полностью. Соглашайся!

— «Скоро все мои друзья выбьются в начальство, и тогда наверняка будет легче жить!» — пропел Ястребов. — Нет, старик, это не для меня!

— Но почему, почему?

— Во-первых, мне нравится работа с текстом, я, можно сказать, графоман — люблю писать и печататься. А нести свою морду в телевизор, чтобы тебя узнавали у каждой коммерческой палатки, когда выйдешь за пивом, пока не очень хочется.

— Ну, это несерьезно.

— Есть и вторая причина. Сейчас я свободный художник — полностью свободный, заметь! А поступив на службу, вынужден буду соблюдать субординацию. Даже с тобой уже не смогу быть на дружеской ноге. Вот запулил ты свой мячик хрен знает куда — а мне плевать. А был бы я твоим подчиненным — бросился бы в кусты и принес тебе его обратно в зубах, как бобик.

— Все остришь, — засмеялся Дорошенко. — Ну, со мной-то у тебя проблем не будет… А действительно, где же мяч?

— Да вон, слева от того места, куда ты смотришь. Честно сказать, я не отношусь к тем людям, которые равнодушны к свободе, а если бурно протестуют — то не против рабства вообще, а против определенного вида рабства.

— Не очень понял твою глубокомысленную сентенцию…

— Ну, например, был у меня приятель, который яростно ненавидел марксистские догмы, а потом крестился и столь же яростно принялся защищать догмы православные — короче, так и остался рабом догм. Впрочем, довольно философствовать, у меня ведь к тебе тоже есть дело.

— Выкладывай.

— Хочу раскрутить послужной список одного милицейского гада — некоего полковника Зубатова, начальника N-ского УВД.

— А, — начал вспоминать Дорошенко, — того самого, который когда-то руководил знаменитой операцией «Мордой в снег»?

— Того самого, — кивнул Ястребов.

— А я чем могу помочь?

— Мешают активно — у него есть покровители в верхушке столичного ГУВД, хотя я еще не выяснил наверняка, кто именно. Есть, правда, одно сильное подозрение… Кстати, и сам он тоже покровительствует всякой мелкой сволочи — операм из своего бывшего отделения, которые творят с рядовым гражданами что хотят…

В кармане куртки Дорошенко затренькал сотовый телефон. Он остановился. Пока приятель разговаривал, Ястребов курил, прохаживался и размышлял.

— Хорошо, сделаю, прямо сейчас и позвоню, — наконец, пообещал Дорошенко и обратился к Ястребову: — Представляешь, какие-то мудаки организовали налет РУОПа на фирму моей старой знакомой Тани Васиной. Говорят, что ищут наркотики, все перерыли вверх дном, женщина в слезах.

— А как ты ей собрался помочь?

— Сейчас перезвоню генералу Деркачу и попрошу разобраться.

— Так ты знаком с Деркачом? — насторожился Ястребов.

— Да, а что?

— Черт подери, но неужели ты сам не видишь, то это за деятель!

— У каждого свои недостатки, к которым надо относиться терпимо, — равнодушно заявил Дорошенко, набирая номер.

— Да, я понимаю, добившись своего нынешнего положения — тебя все знают, ты берешь интервью у президента и премьера, — ты перестал бояться произвола милиции, возглавляемой вот такими деркачами! Но, представь…

— Милицейского произвола-то я, может, и не боюсь, — неожиданно вздохнул телеведущий, поднося трубку к уху, — зато всерьез опасаюсь ее беспомощности. Закажут меня какие-нибудь конкуренты — и привет, надеяться будет не на кого. Алло, Никодим Трофимович? Это говорит Дорошенко. У меня к вам такое дело.

Глава 8. Двойное убийство

К виду трупов вообще трудно привыкнуть, но к виду трупа молодой и красивой девушки привыкнуть невозможно. Эти слова — «труп» и «красивая девушка» — кажутся такими же несочетаемыми, как несочетаемы осклизлый запах смерти и душистый аромат юности…

Она лежала посреди комнаты на боку, прижавшись щекой к ковру и закрыв глаза. Длинные, темно-русые волосы были разметаны, открывая нежную шею, на которой темнела узкая полоса удушья, оставленная телефонным шнуром, валявшимся неподалеку. Небольшая лужа темно-бордовой крови, вытекшая из пулевого отверстия в голове, уже успела впитаться в ковер. Голубая кофта была не столько расстегнута, сколько растерзана. На белом запястье неестественно вывернутой руки продолжали тикать маленькие золотые часики. Одна нога была согнута в колене, другая вытянута, и взбившаяся юбка открывала ее до самого бедра.

Один из находившихся в квартире оперативников так долго не мог оторвать взгляда от этих красивых ног, что Прижогин счел необходимым одернуть юбку на мертвой девушке.

— Хватит глазеть, займитесь лучше делом, — сухо заявил Прижогин, морщась от жалости. — Убийство произошло вечером, так что могли быть слышны какие-то крики. Недаром даже попугай сдох от ужаса, — и он кивнул на клетку, стоявшую на письменном столе.

На дне этой клетки, нелепо растопырив крылья, перья которых словно встали дыбом, лежал маленький голубой попугайчик. Его клюв был слегка приоткрыт, а в крохотном зрачке глаза застыли страх и немая укоризна.

Оперативник удалился, а Прижогин снова прошелся по квартире. Фотограф делал снимки, эксперт искал отпечатки пальцев, а врач, за спиной которого стояли два санитара с носилками, терпеливо ждал разрешения унести труп. Леонид Иванович уже знал, что любовника этой милой девушки, при взгляде на которую болезненно ныло сердце, довести живым до больницы не удалось, так что рассчитывать на его показания не приходилось. Единственное, чем он мог «помочь следствию» — так это белым контуром своего тела, нарисованным мелом в прихожей — там, где его и нашли.

Два часа назад у одной из соседок по лестничной площадке испортился телефон. Она решила зайти в квартиру напротив, чтобы позвонить на телефонную станцию. На звонок в дверь никто не открывал, но женщина была твердо уверена, что ее юная соседка Оксана должна находиться дома. Почему она решила толкнуть дверь, женщина и сама не могла объяснить. Но дверь открылась, соседка проникла в квартиру и… побежала вызывать «Скорую» и милицию.

Очевидных, бросающихся в глаза фактов было немного. Никаких следов взлома на замке — следовательно, погибшая девушка знала своего убийцу или убийц и сама впустила их в дом. Но что произошло дальше? Почему они набросились на нее — она яростно сопротивлялась, и в комнате царил настоящий погром, — затем пытались задушить и, наконец, застрелили? Возможно, имела место попытка изнасилования, но в самый разгар схватки появился Куприянов, вступился за свою возлюбленную и получил две пули — в грудь и в живот.

Впрочем, скорее всего это было классическое заказное убийство — убивать пришли не ее, а его. Прижогин уже знал, что убитой была 23-летняя гражданка Украины Оксана Незовибатько, а ее возлюбленным, который снимал для нее эту роскошную квартиру, — глава фирмы «Родос», некий господин Куприянов, 38 лет, уроженец города Пскова. Фирма «Родос» торговала аудио- и видеотехникой и имела в Москве два фирменных магазина. Возможно, господин Куприянов отказался от предложенной ему «крыши» или не сумел вовремя расплатиться с кредитами. Кстати, он уже свыше пяти лет был женат на москвичке и проживал в ее квартире, расположенной на другом конце города.

По просьбе Прижогина один из оперативников позвонил вдове бизнесмена и пригласил ее приехать в больничный морг, для опознания трупа мужа.

— Ну и как она отреагировала? — поинтересовался Леонид Иванович, когда оперативник положил трубку.

— Пришла в ужас и заявила, что немедленно выезжает. Я дал ей адрес больницы.

Прижогин взглянул на часы — было уже девять вечера.

— Встретишь ее там и оформишь протокол опознания. Действуй.

Проводив оперативника, Леонид Иванович пригласил на кухню ту самую соседку, которая вызвала милицию. Это была бесформенная, толстая дама старше пятидесяти, в ядовито-зеленом шелковом халате.