Олег Соколов – Исповедь о жизни, любви, предательстве и смерти (страница 7)
Но это еще не все, я видел финал этой сцены, когда в последний раз Рудольф Андреевич беседовал с двумя главными финансовыми представителями киностудии. Этот гордый, отважный человек слезно просил их, чтобы они хоть что-либо заплатили за огромную работу, а самое главное, дали бумагу, для нас алиби, что именно киностудия дала распоряжение выйти в море. Я стоял в стороне, как молодой человек, который не лезет в разговор старших, но все видел и слышал. В ответ на отчаянные просьбы Пожогина они сначала молчали, а потом один из них, самый толстомордый и мерзкий, грубо сказал: «Рудольф, ты дурак, и мы тебя… «наебали»!
Это было так гадко и гнусно, что, наверное, это один из самых омерзительных моментов, которые я видел в своей жизни. Пожогин был сильный физически человек, а армии служил в спецназе, и мог бы разбить рожу этому ублюдку, а я бы со своей стороны, конечно бы помог со вторым негодяем, хотя думаю, Рудольф легко отмутузил бы обоих мерзавцев. Но мы
Разбирательство по поводу гибели человека шло своим чередом, был суд. Так как от киношников нас никто ничем не прикрыл, судили Пожогина и меня. Меня и начальника клуба признали в нарушении правил использования транспортного средства, повлекшее гибель человека. Начальнику, как более виновному, дали 3 года условно, а мне, как совсем неопытному капитану, 2 года условно.
Клуб конечно же расформировали, а власти, которые еще недавно так восторженно высказывались о нашей деятельности накануне этого несчастного происшествия, отвернулись от нас. Что же качается юридических последствий, так как ни я, ни мой начальник никаких преступлений не совершали, судимость с нас была снята.
Конечно нас наказали мягко, но мне кажется, что несмотря на всю мягкость наказания, главные виновники, и в частности зам. директора картины Райх — вот кого действительно надо было бы осудить, но увы, в юридических вопросах слово, данное Пожогину, к делу подшить было нельзя…
Глава 4. Первая любовь и первый брак
Но тут, вероятно, нужно отвлечься от дел военных и исторических. Ведь читателю была обещана «исповедь», почти роман. Что же, будет и роман. И с учетом того, что спустя несколько дней после кораблекрушения у меня родилась дочь Полина, я расскажу о моей первой большой любви и о моем первом браке.
Вряд ли можно назвать первой любовью чувства, которые я в младшей школе испытывал по отношению к девочке, которой в нашей игре в «Три мушкетера» дал имя «Миледи».
Но вот я оказался в 9-м классе физико-математической школы. С некоторой долей иронии я бы назвал ее идеальной школой для девушек, ибо парней было раза в два больше, почти все умные, как на подбор рослые, красивые. А девушек в большинстве своем, не обижая их, я бы охарактеризовал, как. умных.
Но как ни странно именно в этой школе, где красавиц было не сыскать днем с огнем, я увидел ту, которая видимо предопределила мои пристрастия на всю жизнь. Ее лицо я постарался нарисовать в этой книге, оно было явно нехарактерно для типичного образа «русской красавицы», а наоборот, напоминало скорее прекрасную французскую принцессу. При этом у нее было идеальное тело с небольшой, но высокой грудью, безупречно красивые стройные ноги. В общем ее красота была совершенно далека от вульгарности, она была аристократической, утонченной… И, наверное, так запала мне в душу, что я всю жизнь видимо искал ее воплощение… и как ни странно нашел самое совершенное в последней трагической любви.
Но та девушка из моей школы была из 10-го класса, а я девятиклассник, можно сказать, мальчишка. Так что она была для меня прекрасной недоступной дамой, которой я только робко издали любовался… Разумеется ни с какими словами я к ней не обращался, это казалось мне немыслимым.
Но вот она закончила школу, и я ее долго не видел, пока не поступил в Политехнический институт, куда, как выяснилось, поступила и она. Правда, тому, кто не знает этого института, должен сказать, что он просто огромный, тогда, кажется, училось то ли 20, то ли 30 тысяч студентов, так что встречи с моим «идеалом» были редкими. Она училась на другом факультете. Но теперь я был уже «взрослым», я был студентом, и ко второму семестру первого курса набрался храбрости и решил попытаться познакомиться с ней, хотя бы просто поговорить.
Это было солнечным апрельским утром 1974 года. Я осмелился подойти к моей прекрасной даме, когда она шла в институт. На мои высокопарные слова, подчерпнутые в рыцарских романах, она отвечала с улыбкой, такой же светлой как солнце в этот день, но говорила скорее насмешливо, чем серьезно, ведь я был настолько наивен, что не мог придумать, о чем поговорить. Когда мы подошли к входу в одно из зданий института, тема семиминутного разговора сама собой исчерпалась. Я больше никогда не пытался подойти к ней, а только любовался издалека и писал стихи в ее честь. Я не узнал о ней ровным счетом ничего, только имя Лена, и то, что она училась на экономическом факультете. Почему я больше не пытался заговорить с ней? Не знаю толком, но на меня очень действовало то, что она была меня старше, а для меня всегда было аксиомой, что мужчина должен быть старше, опытнее, умнее, чем его возлюбленная.
Но вот на зимних каникулах второго курса, мне было уже 19 лет, я пошел в очередной раз в Эрмитаж, музей, в который я всегда любил ходить, не просто посещать, а гулять как в своем дворце, я побывал здесь, наверное, не сотни, а тысячи раз.
И вот в очередной раз на каникулах, гуляя по Эрмитажу, я увидел прекрасную девушку… опять-таки с этим же примерно лицом, которое для меня на всю жизнь осталось идеалом. Тут же я был чуть похрабрее, а главное в Эрмитаже было, о чем поговорить, ведь я любил живопись, сам занимался на досуге масляной живописью и очень много читал по истории искусства. Она была из Москвы, с первого курса психологического факультете Московского университета. Она была не просто умная, а можно даже сказать, что в ней явно намечался будущий талантливый ученый. У нее было очень красивое редкое имя, которое я не буду здесь указывать, ведь сейчас она, наверное, по меньшей мере доктор наук, а то и академик, и понравится ли ей это воспоминание?
Мы долго гуляли по Эрмитажу, потом по городу. Встретились на следующий день, потом на следующий и встречались каждый день ее десятидневных каникул в Ленинграде. После нескольких дней, встреч я осмелился только нежно поцеловать ее у Инженерного замка, моего любимого здания Петербурга, где жил и погиб император Павел, и поэтому я всегда испытывал чувство глубокого уважения к этому месту. Мы гуляли и гуляли по холодному зимнему Ленинграду, тогда приличных кафе почти не было, да и денег у нас тоже почти не было. Заехали, правда, один раз ко мне днем домой, чтобы попить чаю в присутствии моей бабушки, которая, в отличие от моих родителей, не была со мной строгой. Она даже вышла погулять ненадолго, и я мог объясниться в любви моей прекрасной даме и целовать ее уже страстно.
На этом весь «эротический» элемент нашего общения и закончился. Мы обошли все музеи, сходили в театр, филармонию, а больше просто ходили по холодному городу и даже не целовались, а просто смотрели, чуть ли не часами, в глаза друг другу. И еще бесконечно беседовали на научные темы, потому что А. была просто чертовски одержима наукой…
А потом я приехал неожиданно к ней в Москву, это был вообще мой первый приезд в этот город, и зашел к ней на психологический факультет, несказанно удивив ее. И мы опять гуляли и смотрели друг на друга, а вечером я уже улетел на самолете обратно — на ночь родители меня гулять не отпускали! Для них я был еще маленький!
А потом мы приезжали друг к другу! И я приезжал в Москву уже на два-три дня. Так как в Москве мне было негде ночевать тогда, гостиницы были дороги и все заняты, я спал на вокзале, ведь домой моя любимая меня могла привести разве что для того, чтобы выпить чашку чая с ее мамой… Мои родители, узнав наконец о моем увлечении, очень смеялись, недоумевая — неужели нельзя было найти девушку в Ленинграде!
Так длилось почти три года… Но вот когда мне было уже почти 22 года, ей 20 или 21, не помню, по моему приезду в Москву оказалось так, что у нее ни мамы, ни бабушки дома не было (отец ее умер еще до нашей встречи). И вот мы остались дома наедине ночью… Были страстные ласки, было, конечно же, безумное желание… но мы были абсолютно наивны. Ни о каких презервативах мы вообще не думали, а как сделать так, чтобы не было последствий, просто не знали… Но, наверное, самое главное было то, что я смотрел на прекрасную А. как на мою невесту, и считал, что будет правильно, красиво, когда это таинство произойдет после того, как она в белом платье предстанет вместе со мной перед друзьями и родителями, и тогда, в первую брачную ночь, мы совершим это заветное деяние…
Я уехал из Москвы, в она почему-то дольше обычного не приезжала в Ленинград, и вот снова зимой, примерно через 3 месяца после нашей последней встречи, она приехала. Я встретил ее не на вокзале, так как ее обычно встречали родственники, которых я не знал. Она вышла на станции метро «Площадь мужества» какая-то не такая, чем-то очень озабоченная. Не было радостной встречи, а явная напряженность. Предчувствуя недоброе, я вошел с ней в троллейбус… мы сели на первое сидение, сразу за кабиной шофера. Все, что было до этого, не помню, но этот момент остался в деталях на всю жизнь. Разговор начался какой-то очень странный… потом она сказала, что в Москве она встретила одного человека, который ухаживал за ней, и нее возникли с ним «определенные отношения», кажется так она это охарактеризовала, не помню. Зато помню, что сердце у меня бешено заколотилось, и я, хватаясь как утопающий, за соломинку, воскликнул: