Олег Соколов – Исповедь о жизни, любви, предательстве и смерти (страница 26)
Так что, если Вы не хотите отдать концы, единственное решение, это вертеться как шашлык над углями, да подбрасывать в костер почаще валежник, иначе просто крышка. Выпить водки — согреет только на несколько мгновений, а потом наоборот станет холоднее от того, что организм ослабеет от алкоголя. Греться надо кипятком, что мы по возможности и делали. Впрочем, один из партизан, известный реконструктор Алексей Аранович, так нагрузился трофейным «шнапсом», что отрубился и рухнул где-то неподалеку от костра. Напрасно все пытались его растолкать, восклицая попеременно: «Разбудите его! Он замерзнет! Он умрет!..»
Бал. Анна слева от меня в темном платье
Но самое интересное, что храбрый «русский партизан» поспал несколько часов и ко всеобщей радости и удивлению встал на ноги вполне здоровым и даже, кажется, отдохнувшим!
За исключением этого феномена, не получившего научного объяснения, не спал больше никто. Я с Анной как возможно кутался под широким, но тонким генеральским плащом, однако спать было, как я уже говорил, невозможно.
После полуночи костер начал затухать, так как люди подкладывали дрова как сонные мухи, да путь до пункта «Б», как я понял, займет явно не полтора часа легкой прогулки, ведь нам оставалось даже больше, чем мы прошли днем! Кроме того, вышла яркая луна. В этой ситуации марш был очевидно самым правильным решением.
Примерно в час ночи взвод в колонну по два стоял готовым к выступлению в поход. Раздалась команда «Peloton, garde-a-vous! Marche! (Взвод, смирно. Марш), и колонна медленно начала свой путь по глубокому снегу, освещенному лишь светом луны.
То ли чтобы точно соответствовать регламентам марша, то
Вот с трудом мы прошли около часа в темном лесу. «Halte des pipes!» раздалась команда. Отряд остановился. Все очень устали, кто- то действительно закурил трубку. Присоединился арьергард. В отряде все было в порядке.
«Peloton, marche!» и снова часовой марш и остановка «для трубок». На этот раз многие присели на землю, все жутко устали.
Еще час марша. Теперь по команде «Halte des pipes» все просто рухнули и растянулись прямо на снегу, задыхаясь от усталости. Я прогуливался между лежащих солдат и, как полагается командиру, шутил, что у нас прекрасная прогулка при замечательном на редкость живописном свете луны. Солдаты не роптали, но улыбались натужно. Только тут я понял, что арьергарда нет, и в строю тоже кого-то не хватает. Едва я подумал это, как показался один из солдат арьергарда физически закаленный, отслуживший в армии в Алабинском кавалерийском полку гусар де Брак (Андрей Лужбин). Он доложил, что вообще все неплохо, но с Жаном Ланном (Ильей Соколовым) небольшая проблема. Но это ничего, вдвоем (жаль, что я забыл имя напарника де Брака) они справятся и нас догонят.
Мы двинулись в путь. На следующей остановке арьергард не нагнал нас, но все остальные были в строю, и я, полагаясь на обещание верного гусара, приказал продолжать марш.
Наконец примерно через час или два пути мы прибыли в пункт «Б», небольшой полустанок, где было деревянное станционное здание, небольшая халупа, но к нашему счастью открытая.
Все тут же рухнули на пол и на скамейки, отдыхая после более чем пятичасового тяжелого марша… но арьергарда не было. Я уже хотел послать людей на их поиски, как вбежал де Брак и сказал: «Сир, с Ланном небольшая проблема, он больше не может идти, нужно еще двух солдат!»
Естественно тотчас двое солдат бросились на выручку боевым товарищам и примерно через полчаса в здание станционной хибары вошла невеселая процессия. Четверо солдат несли на руках лежащего «французского» офицера. Лицо его были примерно цвета этой бумаги, он едва дышал.
Все бросились к нему на помощь, растирая руками тело, вливая в рот каплю спиртного… К счастью через некоторое время забота товарищей привела его в чувство, и он хриплым голосом изложил историю, вызвавшую в памяти слишком реальные эпизоды отступления из России.
Оказывается, он устал, стал отставать, потом почувствовал, что не может идти, зато ему очень хочется спать. Он опустился на землю, почувствовал, что ему становится хорошо, его окутывает приятный розовый туман, веки сладко закрываются… и вот тут появились невежи, которые стали его будить и расталкивать!
Жан сказал точно то, что около 200 лет назад говорили десятки тысяч солдат в 1812 г.: «Товарищи, не трогайте меня. Оставьте, мне сейчас стало хорошо, я отдохну немного и вас догоню…»
Точно так умерли тысячи французских солдат и офицеров на пути отступления. Смерть обычно наступала примерно через 20 минут после погружения в розовое марево…
Вот уже действительно полная реконструкция!
Когда уже после нескольких часов отдыха и переезда на электричке мы бодро выстраивались на плацу Гатчинского дворца, приехало-таки французское телевидение. Я сказал им, что самое важное они пропустили и поведал историю о чуть не замерзнувшем офицере. У телевизионщиков глаза вылезли на лоб, и они воскликнули: «Не кажется ли Вам, что это немного перебор с реконструкцией?»
Это был, конечно, явный «перебор», но он получился, естественно, не специально и был предотвращен в строгом соответствии с походным регламентом, а как известно, армейские уставы пишутся кровью.
Все это интересно… а при чем здесь Анна? Я же кажется хотел рассказать о ней. Должен сказать, что все время марша она единственная не издала ни малейшего звука недовольства, единственная, кто вместе со мной подбадривала солдат, как истинная французская маркитанка. Но при этом у нее оторвалась подошва на башмаке, и она, кое-как перемотав башмак тряпкой, шла почти босая, рискуя сто раз отморозить себе ноги!
Когда я узнал об этом, для меня было решено, эту героическую девушку я не могу оставить. Мы стали жить вместе, но сразу появилась куча практических сложностей, пока я не мог купить квартиру Насте, пришлось оставить свое жилище и переселиться в комнату в квартире у Анны. Тогда у нее была жива старенькая бабушка, которая занимала одну комнату, другую занимала ее мама, одна была гостиной, а я с Анной умещался в оставшейся комнатке.
Но когда удалось купить квартиру Насте, я вернулся к себе, и мы жили с Анной уже со всем возможным материальным комфортом.
Но положение было все-таки очень сложное. Я не знал, что правильно сделать в этой ситуации, ведь я отказался между двух достойных, красивых, сильных, благородных женщин, которые совершенно очевидно любили меня. Но в данном случае рассудил Бог. В 2002 г. у Насти была обнаружена «астроцетома» головного мозга. У нее был тяжелый приступ, но после месяца — другого ее выписали из больницы и кажется подлечили, но болезнь не была побеждена. В 2003 г. у нее снова начался тяжелый приступ. Ее снова положили в больницу, сделали так называемую «химиотерапию», а потом через несколько дней она впала в кому. Она жила, дышала, ей вводили воду и питание как делают в этих случаях, но она вообще не двигалась. Через какое-то время ее перевезли из больницы к родителям домой… видимо врачи уже не надеялись на выздоровление… Она лежала бледная, но живая, только ничего не говорила, не шевелилась и не открывала глаза. Я навещал ее раз в день, через день, но лишь чтобы констатировать, что ничего не изменяется.
И вот однажды у меня в квартире зазвонил телефон, и я услышал дрожащий, взволнованный голос ее матери:
— Приезжай! Приезжай немедленно, ты можешь ее спасти! Приезжай!
Не понимая, что это значит, я бросился в такси и через полчаса был у
Настиных родителей. Ее мать, взволнованная до крайности, сказала, что Настя произнесла несколько невнятных слов, что-то шептала в ответ на вопросы матери, а потом, когда та вдруг спросила:
— Настя, кого ты любишь?
Она вдруг четко сказала:
— Олега…, и замолчала.
Это было единственное слово, которое она явственно сказала. Мать в слезах воскликнула «Ты можешь ее спасти! Помнишь, спящую красавицу! Поцелуй ее пожалуйста, поцелуй и она придет в себя, она выздоровеет! Я уверена!»
Да, действительно Настя с молодым лицом, ставшим от бледности не некрасивым, а наоборот каким-то ангельским, лежала точно, как спящая красавица из сказки. Я припал губами к ее губам, я целовал ее, говорил ласковые слова, целовал снова…
Но увы, сказка Шарля Перро не повторилась. Спящая красавица осталась абсолютно неподвижной… Но вдруг я увидел то, что не забуду никогда до конца жизни: из глаз лежащей в коме Насти потекли слезы!! Это были две или три слезинки, но это значило, что, будучи неподвижной, она оставалась в сознании, все слышала, все понимала и знала, что умирает…
Больше Настя не приходила в себя, ничего больше не говорила. Через несколько дней она умерла, был август 2003 г.
Так ушла женщина редкого благородства и достоинств, о которой осталась у меня только светлая память и благодарность.
Но жизнь продолжалась и та, которая осталась со мной, старалась ни в чем не уступать в достоинствах умершей. Она осталась такой же преданной, готовой помочь во всем. Без нее я, наверное, не смог бы написать книгу «Аустерлиц Наполеон, Россия и Европа 1799–1805», потому что она не только рисовала все схемы, но и работала со мной в архивах и, что очень важно, работала над копиями документов. Дело в том, что редко архивные бумаги, и в особенности частные письма написаны хорошим разборчивым почерком. Разобрать конечно можно, но для этого — требуется куча времени, причем, начиная читать документ, ты порой не знаешь, а стоит ли он затраченного на него времени? Часто, когда прочитаешь половину, понимаешь, что это безынтересная бумажка, и время, потраченное на ее разбор, просто потеряно. Анна взяла на себя работу разбирать многочисленные ксерокопии французских документов и печатать их, так что я получал их уже в легко читаемом виде.