Олег Слободчиков – Русский рай (страница 87)

Ротчев кивнул на него, что-то прорычал, затем спросил по-русски:

– Из каких соображений выбрали именно то место для Росса?

– Чего-чего? – удивленно шевельнул бровями Сысой.

– О чем думали, когда искали место для крепости? – с легким раздражением в голосе повторил правитель конторы.

Сысой и на этот раз не сразу понял вопрос: разве мог рассказать, какие чувства нахлынули на него на месте нынешнего форта, когда впервые увидел покрытую лесом террасу. Качнул головой, пошевелил усами, поморщился и понял, что нужно Ротчеву.

– Думали о безопасности! – ответил сипло. – Место выбирали, как на Ситхе.

– А была ли в ней надобность? – снова спросил правитель и тут же пояснил: – Пригодился острог? Нападения были?

– Не пригодился! Не было! Может быть, потому и не нападали, что острог и пушки…

Но правитель конторы ответил на вопрос испанца коротко, видимо только о том, что никакой надобности в крепости не было. Вскоре Костромитинов с Ротчевым отпустили Сысоя, у которого от напряжения висели капли пота на бровях. Он выскочил из комендантского дома, скинул шапку, вытер лоб рукавом казакина и распахнул полы. Сентябрьский день был теплым, с моря приятно веял ветерок с запахами прелых трав. Караул не задерживал и не сопровождал Сысоя, он быстрыми шагами направился к причалу, где на сглаженной волне прилива покачивалась шлюпка.

– Что, дед, примчался, как кит от касаток? – зазубоскалили, дремавшие в ней матросы. – Мало налили?

– То и примчался, чтобы не садиться с папистами за один стол, – проворчал Сысой и только тут заметил пьяного чужака с русским лицом. – Ты кто? – спросил, переводя дыхание.

Пьяный с вызовом и куражом назвался. Сысой не помнил ни имени, ни лица бежавшего во времена правления Шмидта.

– Ну и что, нашел счастье? – спросил насмешливо.

– А то? – пробубнил изрядно пьяный выкрест. – Сыт, пьян… С табаком хуже. Не дашь закурить?

– Расскажи, кто и как из ваших беглых устроился?

– Хорошо все устроились! – клюнул носом беглец. Его развозило на солнце.

– А где Йоська Волков? Живой?

– Живой. Толмачит уже при губернаторе вместо Полканова, – беглец стал моститься ко сну на шлюпке. – Старик Кальянов бросил ранчо, тоже толмачит. Мы все здесь нужные!

Матросы со смехом вывели выкреста на причал и положили на настил.

– Если накрыть и увести тайком от караула, – переговаривались между собой. – Дадут награду или вздрючат?

– Надо правителя спросить, – сердито обронил Сысой. – Времена нынче сильно непонятные.

Первым, пешим и трезвым, из посольства вернулся Федька-суперкарго, брезгливо взглянул на пьяного, храпевшего на причале, сел рядом с отцом.

– Придется идти в Мексику. Здешние ничего не решают, и хлеба на мену у них нет, тоже неурожай, а ситхинское ремесло в цене: зеркала, табакерки, шкатулки от наших мастеров. Последний раз, пожалуй, покупаем пшеницу.

– Отчего последний? – удивился Сысой. – Надеются на наши урожаи?

– Никому не нужен ваш Росс! – приглушенно выругался Федька. – Предлагали купить англичанам за тридцать тысяч долларов – отказались. Предложили калифорнийцам: крепость, поля, три ранчо за тридцать тысяч пиастров: по рожам вижу – думают, зачем покупать, если мы все равно крепость бросим, им достанется даром! – сплюнул на воду. – Через год закончится двадцатилетняя монополия Российско-американской компании, директорам во что бы то ни стало надо сбыть Росс. Из-за него всякие неурядицы, в которых правительство обвиняет Компанию. – Федька замолчал с таким видом, будто случайно сказал лишнее. Матросы тихо переговаривались между собой, новости от суперкарго их не интересовали. Он раздраженно посопел и тише, только для отца, повторил: – Никому не нужны ваши поля и ранчо!

– И я, со своей глупой жизнью не нужен! – пробормотал Сысой, печально глядя на сына. – Добыл мехов на сотни тысяч, вырастил двух сыновей… Пусть не сам, но на мой же пай, – поправился. – А теперь помирай дед поскорей, чтобы ни жалованья, ни пенсион не платить!

– Марфушке твоей нужен! – завистливо просипел Федька. – Ишь, как висла на шее. Наглядеться на старого не могла.

– Марфушке нужен! – с потеплевшим лицом согласился Сысой и спросил: – А чего ты такой злой? На кого, не пойму?

– Не на тебя, – смутился Федор. – С чего мне быть злым на тебя? Что мне Калифорния? Я – кадьяк, хоть и креол, да еще грамотный. Компания, как пришла, так и уйдет, а Кадьяк и Ситха останутся. И я найду себе дело, даже без Компании.

– У тебя есть родина! Это хорошо. Петруха-сын понял это раньше меня. И все равно, уж лучше как я, чем так, как этот, – указал глазами на храпевшего пьяного выкреста.

Посольство вернулось. Шхуне позволили подойти к крепости, с неё стали сгружать товар северных колоний, в трюмы грузили ячмень, пшеницу и соль. Все это промелькнуло перед глазами старого промышленного, как полусон, затем он слегка удивился, что вместо курса на закат капитан направил судно на север, на другую сторону залива и при попутном ветре вошел в знакомое Сысою устье Большой реки. Он подумал, что Ротчев с Костромитиновым решили побывать в миссии или в хозяйствах американцев и русских выкрестов. Легкая шхуна с приливом легко поднималась против замершего течения спокойной, равнинной реки. Начался отлив и капитан приказал встать на якорь. На другой день два матроса на носу судна бросали лот, промеривая глубины, и громко кричали капитану на мостике, а «Елена» уходила все выше против течения.

Сысой поднялся на мостик к капитану, с озабоченным лицом и настороженными глазами мечущемуся от борта к борту.

– Я по этой реке ходил на байдаре, но возле берега, – сказал. – А тут шхуна! Не боишься сесть на мель?

– Боюсь! – не отрываясь от наблюдений, отрывисто бросил капитан. – Но господам нужно подняться к притоку, говорят, там царит и богатеет беглый швейцарский капитан, который в большом почете у калифорнийского губернатора.

К вечеру ветер сменился и «Елена» простояла на якоре до утра. Сысой уже плохо помнил эти места. Переменился вид берегов, меньше стало кочующих индейцев, но он был единственным человеком, бывавшим в верховьях Большой реки – Рио-Гранде. На другой день после полудня, на совете с капитаном и его помощником-пруссаком решили пустить вперед байдару по фарватеру и промеривать глубины. Сысой с четырьмя гребцами пошел на ней впереди судна, бросал лот и подавал знаки капитану.

«Елена» стала продвигаться еще медленней. Княгине наскучило смотреть на берега реки с борта, захотелось новых впечатлений, и она стала требовать у мужа, чтобы её свозили в индейскую деревеньку. Отказать в чем-то жене Ротчев не мог, приказал спустить на воду корабельную шлюпку. Её долго грузили провизией, подушками и одеялами, с удобствами уселись Ротчев с женой, поваром и прислугой, Черных и Костромитинов. За весла посадили четырех матросов и двух россовских креолов здешней индейской крови. Отдавая для развлечения начальствующих своих людей, капитан скрежетал зубами: путь по неизвестной реке был не безопасен для судна, рук на борту не хватало, но у Костромитинова с Ротчевым были большие полномочия, оспаривать их приказы капитан не мог. Шлюпка вскоре пристала к берегу и он, глядя на нее в подзорную трубу, тихо выругался:

– Возжелали устроить пикник!

На другой день, около полудня, байдара Сысоя вышла на глубины реки, опасные для судна. По его соображениям до притока, на котором пропавший Кондаков мыл золото, было не далеко. Он подал знак, чтобы «Елена» бросила якорь, и стал выгребать к берегу, на котором виднелись высокие крыши домов, похожих на русские строения. Почти уверенный, что это деревня русских беглецов, Сысой высадился на сушу и, к великому своему удивлению, попал в селение гавайцев и немцев, радостно встретивших гостей, но по-русски никто не говорил.

– Везите прусака-штурмана! – приказал он матросам и остался в деревне.

Капитан, не рискуя судном, приказал спустить все паруса и стоял на якоре. Новость о нерусской деревне обрадовала его, и он отпустил помощника. Прусак-штурман легко разговорился с немцами, обосновавшимися на Большой реке. По их словам гражданин Мексики швейцарского происхождения капитан Суттер арендовал у правительства Калифорнии здешние земли, устроил шесть деревень и достраивал крепость в двух миляхот Бо льшой реки, в миле от правого притока, который они называли Рио-Американо.

Немцы наперебой расхваливали капитана, который со своей гвардией из гавайцев отличился перед правительством Мексики во время мятежа сепаратистов сержанта Кастро. К нему со всех сторон света стекались толпы переселенцев: американцы, немцы, ирландцы, испанцы, мормоны, пуритане. Местные индейцы работали на его полях за два реала в день и пропитание. Суттер завел лесопильные заводы, построил паровую мельницу, владел двенадцатью тысячами баранов, табунами лошадей и стадами скота по полторы тысячи голов и всем этим руководил из своей крепости.

Сысой слушал штурмана и удивлялся способностям человека, сумевшего так быстро создать свою страну на недавно еще дикой, никому не известной земле. С гребцами и штурманом он остался на ночлег в гостеприимном селении. А ночью, гавайцы, одетые в зеленые мундиры охранников, привели к нему креола, сопровождавшего Ротчева и Костромитинова в их развлекательном путешествии.