Олег Слободчиков – Русский рай (страница 74)

– А наши что? – Вскинул заинтересованный взгляд Сысой.

– Не знаю! – признался Кондаков.

В другой раз шхуна из Росса пришла весной, при безоблачном небе и ясном солнце. Кадьяки и Емеля не бездельничали, старались оправдать жалованье, не голодали, но по сравнению с прежними промыслами добыча на островах была совсем мала. Сдавая шкуры, жир и вяленную птицу, на удивленный взгляд комиссионера Сысой смущенно развел руками:

– Все, что Бог дал!

В его большую байдару загрузили муку и паевые продукты. Со смутным чувством вины он стал выгребать к острову. Из каменной полуземлянки пахнуло свежим хлебом. Дочь пекла его из остатков муки прошлого завоза. Последние полмесяца, несмотря на Великий пост, они вынуждены были скверниться мясом, чтобы поститься хотя бы по средам и пятницам.

В другой раз, уже летом, против острова встал бриг «Уруп» под компанейским флагом, с него спустили шлюпку и в три пары весел стали подгребать к стану. Вблизи Сысой узнал правителя конторы Петра Степановича Костромитинова, подпоручика Алексея Кондакова. Между ними сидел морской офицер с бачками и усиками в мундире с эполетами старших чинов. По тому, с каким почтением Костромитинов и Кондаков разговаривали с ним, Сысой понял, что это большой начальник и не ошибся. На его остров прибыл главный правитель Российских колоний в Америке Фердинанд Петрович Врангель. Ни о чем не спрашивая сопровождавших его людей, он походил по острову, заглянул в жилища партовщиков и передовщика.

– А ты кто такая? – ласково спросил Чану.

– Тятькина дочка! – без смущения ответила та.

Кажется, только после этого главный правитель с любопытством взглянул на Сысоя и стал задавать ему вопросы.

– Откуда быть зверю? – хмуро отвечал передовщик, при настороженно молчавших и, как ему казалось, вытянувшихся в струнку, Костромитинове и Кондакове. – Тридцать лет били без счета и котов, и сивучей, и гусей.

Врангель с пониманием кивнул, снял шляпу, протер блестящую лысину шелковым платком, поговорил с Емелей и направился к ожидавшей его шлюпке. Сысой, улучив миг, тихо спросил Кондакова:

– Ты уже на бриге капитанишь?

– Сопровождаю в Сан-Франциско, – осторожно, но с важностью ответил подпоручик, метнув взгляд в спину главного правителя. – А после, сухим путем поедем к правительству Мексики. – Сказав так, он быстрыми шагами поспешил в шлюпку, которую гребцы-матросы удерживали на колышущейся волне прилива.

Бриг вернулся через неделю. Шлюпка снова подошла к острову, в ней, кроме гребцов, был только Костромитинов.

– Собирайте пожитки, грузите добычу и все вещи, – приказал, не высаживаясь на остров. – Фердинанд Петрович приказал закрыть промыслы до лучших времен.

С дочерью и партовщиками Сысой вернулся в Росс, в суету острожной жизни, от которой отвык. На причале, перед расставанием, его помощник креол как-то странно сопел с напряженным лицом, бестолково топтался, бросал на Чану и Сысоя туманные взгляды. Потом, решившись на что-то, подступился к передовщику, спросил сердитым и решительным голосом:

– Когда Чанка вырастет, отдашь за меня?

Вопрос рассмешил Сысоя. Он с улыбкой окинул взглядом дочь и не увидел в ее лице ни смущения, ни печали расставания с приятелем, с которым она на Камнях дольше всех общалась.

– Это уж, как она решит! – ответил, смеясь. – В таком деле я ей не приказчик.

На том они простились. Емеля с оскорбленным лицом ушел в посад, Сысой с дочкой – в крепость. За острогом бойко стучали топоры, рядом с часовней плотники строили церковь. Руководил ими и сам тесал брёвна Федор Свиньин. Рядом с ним работал дюжий поп с благообразной бородой и рассыпавшимися по плечам русыми волнистыми волосами.

– Федька! – окликнул его Сысой. – Не уж-то дозволили строить церковь? Или сам решился?

Церковный староста, надзиравший за часовней, воткнул топор в венец, приветливо взглянул на старого промышленного. Лицо его было покрыто крупными каплями пота и казалось нездорово серым.

– Отец Иван приказал! – Указал глазами на красивого попа в камилавке. Тот с любопытством взглянул на прибывшего промышленного, державшего за руку девочку-креолку, улыбнулся одними глазами, блеснувшими морской синью. – Будет и у нас святой храм во имя «Святой Троицы».

Сысой скинул шапку, поклонился новому попу, а Костромитинов пояснил:

 – Большими трудами добились разрешения Главного правления, а отец Иван прибыл с Ситхи вместе с главным правителем.

– У нас будет служить?

– Перевели с Уналашки в Ново-Архангельский храм! Объезжает отделы Компании, служит литургии на антиминсе. Окрестил бы ты у него дочку по полному чину, а я выпишу на нее пай.

Сысой молча покивал, с любопытством разглядывая нового священника, спросил Чану:

– Хочешь по полному чину?

– Хочу! – уверенно ответила она и крепче сжала руку отца.

Новоархангельский священник, услышав их, обернулся, воткнул топор в колоду, ласково улыбнулся, сверкнув синими глазами, спросил:

– Ты чья, красавица?

– Тятькина! – ничуть не смутившись, ответила девочка.

– А зовут-то как?

– Чу-нгу-аа или Чана!

– Не крещеная, что ли?

– Сам крестил во младенчестве, – ответил за дочь Сысой, а она выпростала поверх ворота платья кедровый крестик. – Как положено, во имя Святой Троицы!

– А что имя такое? – беззвучно рассмеялся священник, не спуская глаз с девочки.

– На другое её мать не соглашалась!

– Послезавтра буду служить литургию, приходите на исповедь, окрещу по полному чину.

Ночью, в духоте, шуме и храпе общежития ворочаясь с боку на бок, Сысой всерьез задумался о крещении дочери и над словами Емели. Девчонке не за горами – тринадцать лет. В этом возрасте иных, созревших, и не совсем, отдают замуж по закону и венчают в церкви. «А Чана – кого там? – думал. – Едва наметились выпуклости на груди, хотя ростом выше сверстниц». Промучившись всю ночь с мыслями, утром спросил дочку:

– Не пойму, с чего вдруг Емеля стал свататься? Сговорились с ним, что ли? Замуж хочешь?

– Нет! – Помотала растрепанной головой дочка и улыбнулась. – Я от тебя ни к кому не пойду! Не знаю, чего это он.

– Вот те раз, – покашливая, стал ворчать Сысой. – «Ни к кому!» От Бога заведено, что девочки, вырастая, уходят к мужьям, рожают детей. На том мир держится.

– А ты как без меня? – спросила дочь, и в её глазах мелькнул тот давний забытый страх первых дней их совместной жизни.

– Я стану жить рядом, – продолжал ворчливо рассуждать Сысой. – Попадется муж добрый – буду радоваться за вас, станет обижать – убью! Ты у меня должна быть счастливой.

Дочь обвила руками его шею, прижалась лбом к груди и тихо рассеялась. На том разговор о замужестве был закончен.

На крещение собралось с десятой ребятишек эскимосов, индейцев, креолов. Все были приодеты по большей части в отцовские кожаные и бязевые рубахи с закатанными рукавами. За детьми в черед на крещение пристроились взрослые индейцы и индеанки, постоянные жители Росса. После литургии священник в ризах белого попа, посмеиваясь, повел всех к речке. Дети стали сбрасывать с себя одежду, он, все так же смешливо, остановил их, в черед окуная прямо в рубахах, и давал имена святых покровителей. Не советуясь с отцом, дал Чане имя Марфы. По лицу дочери Сысой понял, что имя ей понравилось.

В разгаре был сбор урожая. Не смотря на свободу, дарованную индейцам правительством Мексики, на жатву и обмолот в Росс были пригнаны сто шестьдесят работников. Правда, на этот раз, по указу главного правителя Врангеля, их два раза в неделю кормили мясом, после работ устроили общее застолье, всем работавшим выдали по нитке бисера, отличившихся наградили одеялами и рубахами. Судя по виду пеонов, они остались довольны и их отпустили с надеждой, что в другой раз придут сами.

Десятку служащих, надзиравших за работниками и занимавшихся уборочными работами, Костромитинов тоже устроил застолье, хвалил и с беспокойством предупреждал:

– Собрали урожай не хуже прошлогоднего, хотя по всей Калифорнии недороды. Но, этого мало! Промыслов нет, Росс убыточен. Мы запахиваем восемьдесят восемь десятин, иные поля в трех верстах от форта – это очень мало. Компания бросит нас, если не увеличим поля в трое, а то и в четверо. Фердинанд Петрович приказал основать не меньше трех новых селений в устье Русской реки и дальше к югу в других удобных местах.

– Как ни работай – всё в долгах, – пробубнил недовольный хмельной голос, посопев, добавил: – Контракт кончится – вдруг еще и не отпустят?!

Сысой, сидевший со служащими, рассерженно дернул плечами. Недовольный промышленный был прав: большинство из них, даже приказчики были в долгах, как и весь Росс, но душа старовояжного противилась мысли, что форт может быть брошен. Он сдержался и промолчал, вспоминая, что его семья под Тобольском запахивала и запускала под пар около десяти десятин, да еще были покосы. Восемьдесят восемь десятин на две сотни служащих и партовщиков – до смешного мало. Костромитинов вскочил из-за стола, стал укорять недовольных.

– Мой контракт закончился два года назад, продлять его я не хочу, но служу ради общего дела. И замену мне прислали, – кивнул на сидевшего рядом с ним камчатского гражданина Черных.

Егор Лаврентьевич Черных прибыл в колонии вместе с Врангелем. Здешним служащим было известно, что он получил образование агронома в Москве, собирал на Камчатке хорошие урожаи и был приглашен в Росс на перемену Костромитинову, давно просившему отставки. Егор прославился с первых дней службы тем, что сделал деревянную молотилку по образу железной. Теперь он предлагал купить у миссионеров мулов, которые заменили бы лошадей при молотьбе, поскольку они выносливей и сильней, запальчиво убеждал служащих, занимавшихся сельским хозяйством, пахать на быках, что удобней на горных склонах и сеять гималайский ячмень там, где плохо родится пшеница. Непоседливый и шумный, под стать Костромитинову, он быстро вошел в дела и несчастья Росса, но скоро понял, что должность правителя конторы ему не по плечу и стал всего лишь надежным помощником Костромитинова в делах возлюбленного им сельского хозяйства. А они в Россе становились главным делом.