Олег Слободчиков – Русский рай (страница 67)

По стихавшему ветру и пологой волне «Байкал» прибыл в Павловскую бухту. Крепость была обновлена и расширена, причал отстроен заново. Умученные непокорностью колошей и сыростью Ситхи, Яновский и Муравьев в начале своих сроков правления желали перенести столицу колониальных владений сюда, на Кадьяк или на место Александровского редута в Кенайском заливе. Директора Компании и правительство России с ответом на их предложения так долго колебались, что необходимость переноса отпала, но на острове были проведены работы по укреплению крепости и селения. Все здесь стало другим, перестроили даже церковь, заложенную архимандритом Иосафом. В ней служил благостного вида белый поп Алексей, переведенный с Ситхи Фрументием. Его поседевшие волосы лежали по плечам и смешивались с белой бородой. На клиросе пели пять его дочерей, бередя память Сысоя о своей, брошенной в Калифорнии. Он искренне покаялся на исповеди, поп выслушал его, повздыхал, посочувствовал и поддержал Германа:

– Наверное, не надо тревожить прах. Одному Господу известно, доберешься ли до отчины, не оставишь ли где неприбранными косточки богоданной жены своей. А тут она отпета, и лежит не одна.

Сысой смахнул слезы с глаз и согласился: пусть будет так!

– А то, что дочку с женкой бросил – плохо. Молись, может быть, Господь облегчит совесть и даст утешение. – Поп кивнул на распятье и Евангелие на аналое, накрыл склоненную голову служащего, благословил и отпустил с миром.

Следом за отцом к исповеди подошел Петр. Поп и из него выжал слезы покаяния. А Сысой вдруг решил, что на Филиппову заимку к могилам надо идти порознь, а не вместе, как хотели. Он не остался на крещение Петрухиной женки и внуков-креолов, взял на барке двуствольный пистоль, фунт сухарей и отправился прямым путем через гору на заимку, о которой было много счастливой и грустной памяти.

Еще издали он увидел все тот же домик, построенный шелиховским боцманом. Здесь почти ничего не изменилось, только как-то жалостливо обветшало, будто корило за отъезд. Вдали паслись коровы и отара нестриженых овец, одиноко кричал петух. Огород был заброшен. В доме жила семья креолов, которых Сысой не знал. Они встретили гостя настороженно. Приказчик не стал проситься в дом, посидел у крыльца, объяснив новому хмурому хозяину, кто он и зачем пришел. Креолка, шаркая чирками, тут же ушла в дом, её муж с крестом на шее распахнутой холщовой рубахи, раскурил трубку. Говорить им было не о чем.

Сысой встал и направился к могилам. За два десятка лет кресты при здешней сырости прогнили, холмики сиротливо заросли травой, выщипанной скотом. Сысой встал на колени, перекрестил лежавшую Феклу, стараясь вспомнить ее такой, какой накрыл крышкой гроба, и почувствовал вдруг, что там, под слоем каменистой земли богоданной жены уже нет. Осталось только место. Полежав возле холмика с покаянными и прощальными мыслями, он перешел к могиле Филиппа. Затем вытянул из-за кушака топор и направился к берегу, выискивая глазами выброшенный волнами плавник. К вечеру вытесал и поставил на могилах три новых креста, помянув и младенца Васильевых.

Возвращаться в крепость было поздно, все силы ушли на дело, проситься на ночлег к неприветливым креолам не хотелось. Он развел костер из щепы, настелил травы и решил заночевать возле могил на берегу. В прерывистых волчьих снах у костра Фекла с Филиппом так и не явились: то ли обиделись за его отъезд, то ли души их, взявшись за руки, ушли далеко от здешних мест, в благодатную Ирию, которая уж на другом-то свете обязательно должна быть.

Сысой вернулся на барк другим днем. Сын Петруха с венчанной женой Дарьей были пьяны. Их крещеные дети-погодки, Данила с Петром, плясали на палубе вместе с кадьяками на манер калифорнийских индейцев. Капитан готовил корабль к дальнейшему плаванью. На третий день был назначен выход из Павловской бухты.

Сысой, с опаской поглядывая на загулявшего сына, выпил чарку за молодых, да другую за внуков и осторожно наставил Петруху:

– Пьяным до заимки не дойдешь, а попрощаться с матерью и Филиппом надо. Они тебя сильно любили.

– Сегодня гуляю, завтра даже похмеляться не буду. Пойду с сыновьями, покажу их бабушке и деду Филе.

Утром сын с кряхтением поднялся, напился воды, разбудил сыновей. Поглядывая на них в один глаз с нижней койки, Сысой с сочувствием спросил:

– Дойдешь ли?

– Дойду! – неохотно ответил Петр, черными, потрескавшимися пальцами кузнеца растер помятое лицо и, покашливая, поднялся на палубу. В другой раз он вернулся за одевавшимися сыновьями.

– Пистоль возьми, а лучше фузею, – сел на рундук Сысой, зевнул, крестя бороду. – У медведей нынче свадебки, злы на прохожих и встречных.

– Втроем отобьемся! – весело ответил деду Данилка. – Еще рогатину возьмем.

– Возьмите! – Снова зевнул и укрылся одеялом Сысой.

Корабль покачивало, приятно навевая сон, но Сысой, не долго полежав, поднялся, умылся и отправился в Чиниакское жило, потому что ни в церкви, ни в крепостной поварне про крещеную кадьячку Агафью никто ничего не знал. В знакомой бараборе его встретили настороженно, делали вид, что не понимают, кого он спрашивает. Но тут из лаза выполз знакомый партовщик, с которым они отправлялись на Уруп. Он прибыл на Кадьяк за семьей. Выслушал, кивнул и скрылся в землянке. Вскоре оттуда вылезла Агапа с одеялом на плечах, узнала венчанного муженька, приветливо взглянула на него и даже проурчала: «Бадада?!», но при этом уже не льнула, не показывала радости встречи. Сысой отметил про себя перемены в её лице, которое вспомнил только сейчас, и не почувствовал никакого прельщения. Из бараборы вылезли юнец и девушка в возрасте барышни, оба по виду ее дети. Встали рядом с Агафьей, настороженно и пристально разглядывая русского гостя – косяка. Юнец смотрел хмуро и угрюмо, как принято у эскимосов, девица плутовато улыбалась и поигрывала зреющим телом. Сысой подал Агапе кошель с подарками и пошел берегом к крепости.

Сын с внуками вернулся к вечеру протрезвевший и посвежевший. Его новокрещеная жена, тайком от тестя где-то с кем-то успела выпить, и была весела. Петруха строго взглянул на нее, нахмурился и поднес к приплюснутому носу могучий кулак кузнеца. На том семейная неурядица закончилась. Барк под началом Этолина был подремонтирован и приготовлен к походу, команда и тридцать девять кадьяков-партовщиков – на борту. У сорокового, пока он промышлял на Ситхе, жена слюбилась с половинщиком и даже венчалась с ним. Партовщик отказался плыть на Уруп без женщины и скрылся, видимо, подыскивая себе новую жену. Как ни был обеспокоен Сысой, что одна байдарка-двулючка остается без пары добытчиков, капитан ждать пополнения партии не пожелал и назначил выход на утро.

Бог миловал, Никола угодник не оставил своим заступничеством: при пособном ветре «Байкал» быстро продвигался вдоль гряды Алеутских островов, которые к западу становились все ниже и положе, затем пропали из вида. Барк долго болтался в открытом океане, потом по правому борту показались знакомые пики Камчатки. Этолин, не входя в Авачинскую губу, взял курс на Лопатку, в виду безлесых сопок и первого острова провел «Байкал» проливом. На двух следующих островах дымили вулканы, при пологой волне барк прошел мимо нескольких других мелких островов, и показалась вдали похожая на колокол возвышенность Урупа с утесистыми берегами, с каменными столбами на подходе к ним.

Этолин, с отросшей по щекам черной щетиной, поводил усами по картам, ткнул пальцем и объявил, что на острове одна бухта с восточной стороны. Американцы подняли на ноги команду уже приноровившуюся к работам с парусами. Сменив несколько галсов, «Байкал» вошел в бухту и встал на якорь. Пассажиры высыпали на борт, разглядывая берег, покрытый травой и стлаником. Петруха встал плечо к плечу с отцом. Сысой с облегчением перекрестился, трижды поклонился на восток:

– Ну, вот и прибыли! Слава Богу и нашему заступнику Николе, легко добрались. Отпустили Калифорния, Ситха и Кадьяк.

– Моя изблевалась, а дети ничего, – со вздохом облегчения пробормотал сын.

За борт спустили байдару, Сысой с Петром и двумя русскими плотниками отправились смотреть место, куда можно выгрузить привезенное добро. Байдару встретили странного вида люди: длиннобородые, кряжистые мужики, густо покрытые шерстью, и такие же мохнатые бабы. Их собралось на берегу с десяток, все они доброжелательно махали сразу двумя руками, будто учили скакать младенцев. Оружия при них не было, по слухам, курильцы-айны были мирным народом. Сысой сошел на берег с мешком приготовленных подарков. Говоривших по-русски среди островитян не было, общаясь с ними знаками, промышленные поняли, что айны помнят прежнюю артель. Они приняли подарки от передовщика и указали место бывшего русского зимовья.

Сысой с сыном осмотрели берег вблизи бухты, не нашли места для стана лучше прежнего и решили, куда будут выгружать лес, байдарки, инструменты и продукты. От бывшего зимовья остались камни, уложенные ровными квадратами. Остатки плавника со стен сгнили и развалились, их затянуло мхом. Неподалеку бугрились заросшие кустарником могилы с крестами. На одном сохранилась вырезанная надпись: «Василий. 1805». Здесь обрел кончину крестьянский сын Василий Карпович Звездочетов, передовщик артели, посланной сюда Григорием Шелиховым в 1795 году.