Олег Слободчиков – Русский рай (страница 43)
– Моя дочь донна Консепсион – Кончита, краса Калифорнии, – с гордостью и любовью комендант представил ее гостям.
Банземан вскочил и отвесил глубокий поклон, Сысой с Кондаковым тоже встали и поклонились. Кончита весело и радостно ответила на их приветствие, села рядом с отцом, с ласковым девичьим любопытством разглядывая гостей.
– Девка или баба? – с недоумением спросил Полканова Сысой.
Тот громко ответил:
– Девка! Не идет ни за кого после сватовства командора.
– Знает, что помер?
– Знает, и давно: Швецов говорил, потом Виншипы уши прогудели, только все равно женихов отваживает. У здешних девок одна любовь на всю жизнь.
– Дурь! – Возмущенно мотнул бородой Сысой. – Такая краса пропадет ради какого-то чахоточного дворянчика.
– Посватайся, со своим суконным рылом, – хохотнул Кондаков, не отрывая помутневших глаз от испанки.
Сысой рассерженно взглянул на него, но стал говорить о пленных. Комендант доброжелательно ответил, что десять партовщиков и трех русичей губернатор согласится вернуть. Что касается иных, то одни приняли католическую веру, другие сами не хотят возвращаться.
Переговоры были закончены, цены на пшеницу, масло и мясо оговорены, гостей позвали к столу, но Сысой от обеда уклонился, ссылаясь, что ему надо иметь свежую голову. Полканова к столу не пригласили и он, в фартуке и опорках, каким оторвали от работы, вышел следом за приказчиком, при этом много говорил, наслаждаясь русской речью.
– Ловко толмачишь, – похвалил его Сысой. – Лет шесть, как в бегах?
– Восемь! – поправил толмач. – У меня жена-креолка, двое детей. Служу сапожником, иногда толмачу, всеми уважаем, даже коменданту и Кончите обувь шью. Народ здесь бедный, но не голодает, как на Кадьяке и Ситхе. Чего-чего, а еды всем хватает. Солдаты – мои друзья, я им сапоги латаю. Они ничего другого не умеют, кроме как ружья таскать, а к ружьям пороху нет, и все ругают Мадрид, что не шлет обещанного.
– И сколько их тут? – осторожно спросил Сысой, понимая, что выпытывает тайное.
– Семь десятков вместе с комендантом и его братом! – не смущаясь, не понижая голоса, ответил бывший промышленный.
– А Кальянов, что бежал с тобой с «Юноны» жив ли?
– Живой. Тоже толмачил в Монтере, потом в миссии. По слухам взял землю, вольно крестьянствует на севере залива, а я переселился в крепость, меня, пока, ремесло кормит, но воли хочется. Денег накоплю и заведу ранчо, как Мишка. Мы с ним скрывались в Бодеге от шлюпки Хвостова и Давыдова. После скитались, питались природой, потом в устье большой реки жили рыбой, мясом, травами, рубили лес для крепости и были приняты комендантом.…
– Выкрестились?
– Так, для вида! – Поморщился перебежчик. – Здесь скажи, что ты католик и всё, свой. А я как молился, так и молюсь, и свои праздники почитаю и крест на шее наш, – распахнул ворот рубахи. – Они здесь чудно Бога любят: молитвы читают, а слов не понимают, все по-латински.
– А пятеро наших, что бежали от меня прошлый год, или были захвачены гишпанцами. Не слышал про них?
– Слышал! Жили у Мишки Кальянова в работниках. Сейчас не знаю где. Наверное, там же.
– Тоже морды выстригли? – Сысой насмешливо окинул взглядом лицо выкреста. Но Полканов не обиделся, он был сыт и добродушен.
– Это здесь, в крепости, я бреюсь как все, а им, на другой стороне залива – воля: хоть голым скачи как тамошние индейцы.
– Вернуться не хочешь? – осторожно спросил Сысой.
– На каторгу, что ли? – хохотнул Полканов. – И Ситха не слаще!
– Без сыска не обойтись, – согласился Сысой и насмешливо взглянул на Петра-Педро: – Поспешил с побегом! Мы купили у кашайя землю, построили крепость, даст бог, осядем с внуками и правнуками.
– Хорошо бы! – не обрадовавшись новости, не опечалившись близостью Компании, согласился беглец. – Англичане уже пробовали объявить северную Калифорнию своей землей. И спросил, глядя в сторону: – Мимо белых скал проплывал?
– Помню!
– Залив Дрейка. Лет двести назад, даже больше, там стоял английский мореход, грабивший испанские селения в Тихом океане. Тамошние индейцы его приняли и объявили своим королем, а он их землю подарил аглицкой королеве. Хорошо бы иметь здесь свою, русскую, страну, да споров о земле будет много.
Сысой молчал. Просьбы коменданта крепости, наказы главного правителя, уклончивые ответы Кускова испанцам, все складывалась в какую-то безрадостную картину, в которую не хотелось верить.
Разложив костерок на песчаном берегу и попивая чай, заваренный в котле, кадьяки мирно сидели возле байдары в стороне от бастиона и выглядели вполне довольными. Повозка с впряженными быками подвезла фанеги* (
Кондаков с Банземаном явились к месту обмена в изрядном подпитии. Мореход мотал головой, тряс побледневшими щеками, сгибался и выпрямлялся, словно у него прихватило поясницу.
– Кончита! О Кончита?! – восклицал восторженно.
Полканов с пониманием хохотал, переводил вопросы и ответы торговавшихся сторон, между ними успевал хвастать своей нынешней беспечной жизнью, но со стороны казалось, будто он сам себя убеждает, что в пресидио ему лучше, чем в колониях.
Два дня байдары челночили грузы от шхуны к крепости и обратно. Трюм судна был заполнен. Протрезвевший и хмурый Банземан, расхаживая по палубе, высматривал осадку судна, протестовал против лишнего груза. Наконец обмен был закончен, шхуна снялась с якоря, распустила паруса и легла на обратный курс.
Глава 5
С пшеницей, маслом, солью и новостями об испанцах шхуна «Чириков» вернулась в Росс. Кусков был доволен первым плаваньем к калифорнийским испанцам, а Сысой весь обратный путь думал о реке, где привольно крестьянствует Кальянов с прижившимися у него беглецами.
– Отпустил бы ты меня туда?! – предложил Кускову за застольем. – А то живем, не знаем, что за Береговым хребтом.
– Недурно побывать в окрестностях! – задумчиво пробормотал управляющий, глядя в свою непочатую чарку. – А что делать с беглецами – не знаю. Силком свезти на Ситху – не велика заслуга: да и выгодно иметь своих людей среди гишпанцев.
– Выгодно, – согласился Сысой. – Все новости от толмача из чужой крепости.
– Людей мало, все при деле! – продолжал рассуждать управляющий. – Ветряную мельницу надо строить, той, что на ручье за год не перемолоть привезенную пшеницу, а муку покупать не по нашим доходам. – Поднял голову с туманными от забот глазами и пояснил: – С нашего прибытия сюда добыто всего полторы сотни бобров, даже стыдно писать Андреичу. – И спросил, вдруг, слегка оживившись: – Кого бы хотел взять с собой?
– Много не надо: креола Кондакова и четверых алеутов при байдаре. Полканов сказал, по реке живут и кочуют народы мирные.
– Ученик-то тебе зачем? Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Я хотел отправить его на Ситху. – Поднял брови Кусков.
– Его Бог любит! – рассмеялся Сысой. – Два раза приносил удачу, вдруг и здесь поможет.
– Кондаков! – управляющий через стол окликнул штурманского ученика.
Тот весело обернулся: тощий, чернявый, с приуженными черными глазами.
– Выбирай: ведешь шхуну с грузом в Ново-Архангельск известным путем, а Банземан останется толмачить по-аглицки, или идешь вверх по реке с приказчиком?
– Гишпанцы говорят, будто с полвека назад их люди поднимались верст на пятьдесят выше устья, но сами реку не знают, – выложил свои познания Кондаков. Посопев и помявшись для форсу, передернул плечами, кивнул на Сысоя: – С ним пойду! – Затем проворчал обиженным голосом: – Станут слушаться матросы креола-штурмана, как же?! – И повеселел: – А может, напрямик, по Шабакайе, волоком через хребет?
– Нам нужно реку посмотреть, с беглецами поговорить, – возразил Сысой. – А найдем ли волок через хребет – не знаю.
Он позвал в поход знакомых ему по промыслам алеутов, те с радостью соглашались идти хоть куда, лишь бы подальше от крепостных работ. Байдара была приготовлена уже на следующий день. Сысой оставил дома праздничную одежду, переоделся в кожаную рубаху, сапоги из сивучьих горл, попрощался с сыном и домочадцами, спустился по тропе к бухте. Партовщики уже сидели в лодке, Кондаков нетерпеливо топтался на песке. Сысой уселся на корме, и креол столкнул байдару на воду.
Алеуты в берестяных шляпах, скаля белые зубы на загоревших лицах, налегли на весла, байдара вышла в море и направилась вдоль берега к заливу Малый Бодего. Переночевав там, партовщики, креол и приказчик знакомым путем выгребли к устью залива Сан-Франциско и повернули в знакомый северный рукав, где промышляли в прошлом. Алеуты вертели головами и азартно стонали, примечая кормившихся каланов. Подойти к ним на большой байдаре было невозможно, пальнуть из фузеи не позволял приказчик. Над водой кружили и кричали чайки, высматривая добычу, плавилась рыба. Лосось шел на икромет. Поблизости выныривали нерпы и таращили на путников большие круглые глаза. Здешние места были богаче окрестностей Росса, Большого и Малого Бодего.
Не задерживаясь для промысла, гребцы вошли с приливом в устье Большой реки и без труда поднялись на версту против течения. В дельте увидели небольшого, частью разделанного кита и высадились на берег. Никаких признаков земледельческого поселения не было, но на песке остались следы обуви. Алеуты запаслись китовым жиром, бечевой и шестами повели байдару против течения реки обильной рыбой и птицей. Добыть пропитание здесь было не трудно.