Олег Слободчиков – Русский рай (страница 21)

Пока шла дележка мехов на «Пикоке», Сысой вернулся на шхуну и застал там изумленного Банземана, с виснувшей на нем Агапой в еврашковой парке. Женка обернулась на шаги мужа, взглянула на Сысоя, потом на морехода, рассмеялась:

– Бадада! – ничуть не смущаясь казусу, вскрикнула, бросила прусака и повисла на Сысое.

Он почти не вспоминал о ней во время промыслов. О своем венчании с кадьячкой думал, как о пустяшной нелепости и забаве. Но едва Агапа прижалась к нему, извиваясь крепким, влекущим телом, подзабытая страсть вспыхнула с прежней силой.

– Это моя жена! – торопливо пояснил мореходу и закрылся с женщиной в каюте. Впадая в грех, против которого не в силах был устоять на строгой неделе поста, с сочувствием вспомнил чешуйку в бороде монаха.

На «Пикоке» меха поделили, компанейской долей нагрузили шлюпку и большую байдару. На берегу правителя обступили вернувшиеся с промыслов партовщики и их родственники, требуя выдать паи, другие поторапливали к разговору и застолью. На столах в казарме стыли сельдь и треска, пресные лепешки из муки, остатки портившихся фруктов с Гавайи. Баранов с важностью надул щеки, озадаченно помигал и решил потратить еще некоторое время на дележку паев. Партовщиков у Тимофея было меньше трех десятков. Приказчики располовинили меха его партии, компанейские оставили в мешках, паевые разложили по кучам и раздали по жребию.

– А вам так просто не дам, – развел руками, глядя на толпившихся Сысоевых алеутов.

– Считать надо, – пояснил. – Вы шхуну купили, хлеб, еду всякую, наняли морехода из компанейского пая. Могу выдать авансом примерную долю, остальное потом. – Передовщик-то где?

Тойон Иван Кыглай видел, где укрылся его «косяк», приковылял к пришвартованной шхуне и стал бить в колокол. Сысой выскочил из каюты, подтягивая штаны и оправляя рубаху под опояской. Застолье началось с того, что после братины, пущенной по кругу, он неуверенно пожаловался на Виншипов, но так и не понял, гневается ли на них правитель. После первой чарки рассказал про встречу с королем и выложил перед Барановым подарки Тамеа-меа: шлем и плащ из цветных перьев птиц полуденной страны. В последнюю очередь передал правителю лавтаки, на которых, как сумел, начертил карты своего путешествия и устья Колумбии.

Тараканов складно рассказывал о промысле. Потом новокресты плясали, русские служащие пели, Банземан тоже плясал. Кто-то в танце слишком страстно притиснул вывезенную из Калифорнии женку чугача, промышлявшего в партии Тараканова, началась обыденная драка, которую быстро усмирили. И все недосуг было спросить Сысою у Баранова или приказчиков, как живут на Сапожниковской заимке? От Агапы он узнал, что она родила сына, которого крестили Федором, Ульяна забрала его себе и не дает матери. Правитель же был все время занят разговорами то с капитаном «Пикока», то с нанятым штурманом. Приказчик, считавший расходы, подбегал с бумагой и вопросами то к Сысою, то к Баранову.

В разгар веселья в казарму вошли монахи Афанасий с Нектарием. Гулявшие партовщики и служащие притихли, Банземан удивленно завертел головой. Правитель настороженно встал, скинул шляпу, оставшись в парике, подвязанным к шее черным платком, поприветствовал их с места:

– Садитесь с нами, отцы! – Со скрытой насмешкой указал рукой на лавку. – Постной еды много, выбирайте, что хотите. Может быть, примите по чарочке во славу Божью?!

Миссионеры с достоинством сели, им поставили чарки с ромом. Оба ни словом, ни взглядом не осудили гулявших, но и благословлять застолье не стали. От рома отказались, но поели блинов из белой калифорнийской муки, попробовали помятые гавайские апельсины.

– Так-то лучше! – одобрил их Баранов. – Пусть молчаливый и недолгий мир, лишь бы не вечная ругань.

После всего пережитого, похвал за плаванье к Садвичевым островам, посольства, покупки шхуны и неразделенного гнева на Виншипов, грубо нарушивших условия контракта, Сысой как-то быстро и незаметно для себя опьянел. Тимофей, сумевший не выпить лишнего, довел его до шхуны и уложил на рундук. Агапа заботливо укрыла муженька одеялом и притиснулась сбоку. Проснулся Сысой до рассвета с сухим языком, зевая и спотыкаясь, поплелся к бочке с пресной водой. Похмелье не портило душевной радости возвращения и пережитого путешествия, но сильней захотелось домой, и в баню. На рассвете в каюту вошел Тимофей, он был бодр и умыт, будто не пил вчера.

– Проспался?! Бырыма зовет! Он и подлечит, - с насмешкой окинул взглядом припухшее лицо товарища.

Сысой снова напился воды, прокашлялся, кряхтя, обулся и перепоясался, удивляясь, что правитель уже на ногах и занимается делами. Помнил, что вчера он пил наравне со всеми и был изрядно пьян.

– Однако, давно я не пил горячего! – Смущенно оправдался перед товарищем и кивнул Агапе. Со свежим лицом она сидела на рундуке, укутавшись одеялом до подбородка, и шаловливо поглядывала на мужчин. Женщин за стол не сажали, но они прислуживали и сами недурно повеселились.

Баранов жил в доме, где до него квартировал Баннер. Здесь почти ничего не переменилось. Топилась печь, в избе было сухо и тепло. После сырой каюты Сысою приятно полегчало. Правитель, в камзоле поверх шелковой рубахи, с круглой гладкой головой без парика, был бодр и возбужден, похоже, успел вдогон вчерашнему веселью принять чарочку.

– Проходите, дорогие друзья-соратники, рассаживайтесь. Вчера поговорить по душам не удалось: надо было всех уважить. А я по-стариковски проснулся среди ночи, зажег жировик, стал смотреть ваши карты и вспомнил, что вы мне говорили.

Из другой комнаты, где прежде лежала умиравшая Баннерша, вышла обернутая одеялом, слегка погрузневшая Анна Григорьевна, крещеная и венчанная жена правителя, равнодушно окинула гостей черными глазами, зевнула с подвывом, прошла мимо и скрылась за дверью. Из-за занавески американского ситца с любопытством выглянули коротко стриженный сын Баранова, погодок Петрухи, ярко и пышно наряженная старшая дочь держала за руку малолетнюю сестру. Правитель жил на Кадьяке с семьей. Сысой мимоходом взглянул на детей и вновь захотел поскорей добраться до дома.

– Понимаете ли вы, что это значит? – проводив жену взглядом, вдохновенно воскликнул Баранов. – Десятки кораблей проходили мимо и не заметили большого залива, а ты, Сысоюшко, его открыл?! Ведь это знак свыше! – Баранов ткнул перстом в потолок, задумчиво помолчав, достал с полки две чарки, поставил рядом с третьей, стоявшей среди бумаг на письменном столе, вынул откуда-то стеклянную четверть, наполнил чарки. – Знак, что теми землями владеть Отечеству нашему, а нам Господь дарует честь отличить себя знаменитым подвигом во славу России. – Он поднял чарку, а Сысой, торопясь на сапожниковскую заимку, нехотя, с опаской, взял свою. – Ну?! Во славу Божью!

Сысой и правитель выпили, Тараканов сделал вид, что приложился и отставил чарку в сторону.

– А я думал, ты меня вздрючишь, что самовольно купил шхуну! – крякнув и посопев носом, признался Сысой.

– Это не самовольство! Ты был столь решителен и смел для пользы общей, что купил бостонское судно, договоря морехода, пустился с ним на Сандвичевы острова, чтобы осмотреть и узнать положение и выгоды, какие впредь для Компании можно получить, познакомился с королем острова, снискал его ласку, выгодно поторговался и удачно вернулся на Кадьяк. За что же тебя наказывать?

Баранов возбужденно пошагал от печки к столу, почесал затылок, покрытый редкими седыми волосами, с тоской взглянул на четверть, но воздержался от другой чарки.

– Главное правление в своих инструкциях предлагает, по возможности бесконфликтно, продвигаться на юг и мирно занимать земли, которые пока никому не принадлежат. Но правительство наше не спешит поддержать сии проекты, не желая конфликтов с другими державами, и время от времени напоминает, что берег ниже 55 широты спорен. Хотя, при этом, дает понять, что на свой страх и риск Компания может попытаться расширять владения. Наш благодетель, ревизор и пайщик, Николай Петрович – великого ума человек, говорил и писал царю, что Россия не успела занять Калифорнию раньше испанцев только из-за недостаточного внимания правительства к сему вопросу.

– Который, «Юнону» купил? – сипло спросил Сысой с хмельной усмешкой исоловыми глазами. С утренней чарки он быстро захмелел. – Матросы с «Невы» сказывали – содомист! – Хохотнул.

– Грех повторять слухи от недостойных людей. – Укорил его правитель. – Ужо, черти язык вырвут, и будут печь на сковороде. Оберкамергер Николай Петрович – истинный патриот, обещал ходатайствовать, чтобы старовояжных служащих и креолов наделяли землей и селили здесь с потомством, при том, старался покончить с ветхим законом, по которому ты, Сысоюшко, сейчас на Кадьяке, а не в Охотске. – Помолчав, Баранов прищурился, окинул промышленных плутоватым взглядом и продолжил.– Разве правительство приказывало строить Павловскую крепость и воевать Ситху? Правительство раздавало награды победителям, а случись надобность и отреклось бы от нас ради выгод политики. Так уж заведено, – с печальным вздохом развел руками. – Мы служим империи, а не империя нам. Но, империя не откажется от Калифорнии, если мы преподнесем ее Отечеству нашему, как Ермак Сибирь, как Чириков и Беринг – Аляску. Правители приходят и уходят, а дела наши, Отечества ради, остаются… – Баранов смахнул с глаз набежавшую слезу умиления, выпрямился, притопнул ногой в мягком сапоге. – Я, старый простреленный ворон, сам поведу корабли в Калифорнию и возьму ее, но не на саблю и штык, а миром и лаской. И повезем мы оттуда дешевый хлеб и всякую снедь не только сюда, но будем кормить Камчатку, Охотск и Сибирь.