Олег Шелонин – Экстрасенсиха (страница 12)

8

За три дня отсидки, как говорил я, или залегания на матрасах, как говорила Варька, страстная поклонница криминального чтива, мы с ней успели раз двадцать поругаться, раз двадцать помириться и в промежутках между этими важными событиями сделать целую кучу дел. Варька обшила меня с головы до ног, рассказала все про себя, про своих друзей и подруг и даже написала два портрета с моей персоны. Один, написанный Варькой после очередного примирения, достоин Третьяковки или Лувра, я на нем такой красавчик, что, был бы бабой, точно бы в себя влюбился, а перед портретом, что писался после ссоры, только стоять, скорбно склонив голову, и думать: «Ну прямо как живой. Покойся с миром, с-с-сволочь!» В отместку я тоже попытался написать ее портрет, над которым она долго хохотала, потому что моих талантов в этой области хватило только на «клякса, клякса, запятая, минус — рожица кривая». Помимо этого шедевра, в промежутках между ссорами (причина та же: «колись, зараза, из какой галактики к нам прибыл?») с последующим примирением я исписал две общие тетради головоломными формулами, атакуя свою главную проблему со всех сторон. Но, с какой бы стороны ни шел на штурм, натыкался на одну и ту же константу, имя которой — фактор временной неопределенности. Однажды был пойман Варькой за этим занятием, но на радостный вопль «начинаешь процедуру передачи знаний внеземных цивилизаций? Дай посмотреть!» ответил категорическим отказом и требованием не совать свой нос в чужой вопрос. А когда тетрадки кончились, я со злости подверг их экзекуции, распылив на атомы ладонью. При этом даже рукав рубашки не закатывал. Распылить его на атомы, как перед этим шорты, я уже не боялся, так как после угрозы Варьки прибить одного недоделанного Бэтмена за порчу ее имущества, в перечень которого, как я подозреваю, входит не только сшитая на меня одежда, но и то, что находится под ней, то есть я родной, проблему эту поспешил решить. Проанализировав свои действия во время экспериментов, я понял, почему в первый раз мои шорты уцелели, а когда попытался вырваться на волю — нет, сделал выводы и теперь мог спокойно замораживать время и превращаться в вихрь, не нанося ущерба Варькиному имуществу. Секрет был прост: надо всего-навсего мысленно представить себе, что ты находишься в глухом скафандре, защищающем от внешней среды как тебя, так и твою одежду. И скафандр этот — тонкая воздушная прослойка, которую не затрагивает процесс переноса материи за спину во время перемещения. Тут главное не терять контроль, иначе оконфузишься в любой момент. На этом период активной деятельности закончился, и мы начали откровенно скучать. Этому способствовало то, что к вечеру второго дня накрылся телевизор либо антенна. Телевизор я без специальных инструментов протестировать не мог, а чтобы проверить антенну, требовалось выйти наружу. Я предпринял было такую попытку, но был пойман Варькой и с огромным удовольствием ею же побит. Не больно. Это ненадолго нас развлекло, а потом опять навалилась скука. К скуке и моральным мукам (я все про тот гормон проклятый!) прибавились и муки физические — в холодильнике закончились продукты. Затаривалась моя портниха в расчете только на свою персону и на еще одного проглота (у меня, как и у нее, очень хороший аппетит) не рассчитывала. Короче, к исходу третьего дня затворничества нам уже конкретно хотелось жрать, мы мрачно дули пустой чай, а Варькин дядя Саша все не шел. И вот на четвертый день, когда мы от безделья и голодухи стали просто сатанеть, он наконец явился.

— Ну и как у вас дела? — спросил майор, окидывая нас пронизывающим взглядом.

— Еще немного, и я завою на луну, — честно призналась Варька. — Все встречи, все заказы отменила. Наврала, что чуть не при смерти лежу. Больна, но навещать не надо. Зараза страшная.

— О да! — закивал я под голодное журчание в животе. — Зараза. Да еще какая! Чего я только не стерпел от этой дьяволицы в юбке. Александр Сергеевич… вы, кстати, Пушкину не родственник?

— Буквально все мои знакомые как минимум раз в жизни эту тему поднимали, — хмыкнул майор. — Ты не исключение.

— Обидно, — вздохнул я, — какой удар по самолюбию. Я неоригинален! Да, так я чего хотел сказать? Готов сдаться на милость правосудия, согласен даже на одиночную камеру, — протянул я руки, словно предлагая нацепить на них наручники, — если в ней будет гарантировано трехразовое питание и хотя бы час прогулки по тюремному двору.

— Вот радость-то! Неужто совесть заговорила? — усмехнулся Коростылев.

— Нет, она молчит, ибо безвинен и безгрешен я аки херувим…

— Парень, я тебя не узнаю. Такой спокойный, не по годам рассудительный был.

Во черт! Неужто и правда в детство впадать начал? Я поспешил придать своему лицу более-менее адекватное выражение.

— И давно он так дурью мается, Чижик? — спросил у Варьки дядя.

— Сегодня первый день. И чувствую, я тоже ща начну. Карету мне, карету! — шлепнула ладошкой по столу девчонка.

— Дозрели, — вздохнул майор, — надеюсь, глупостей тут не наделали?

— Искушала она меня всячески, но не поддался я… — Меня опять потянуло на дурь. Черт! Детский сад так и прет!

— Что?! — взвилась Варька чуть не под потолок. — Дядя Саш, не верь? Поклеп!

— Что? Поклеп? А кто за мной с моими шортами наперевес гонялся? Чуть насмерть ими же не забила!

— Действительно дозрели, — покрутил головой майор.

— Мы это с голодухи, — пояснила Варька. — Этот проглот весь холодильник слопал.

— Поклеп! — теперь уже возмутился я. — Ты мне сама его скормила. Опять же не один я холодильник окучивал. Ты тоже налегала так, что за ушами трещало.

— Ладно, дети подземелья, — не смог удержаться от смеха Коростылев, — считайте, что я пришел вам дать свободу. Скоро подкормитесь. Но сначала поговорим о деле. В нем всплыло столько грязи, что поступило распоряжение сверху его скорее закопать и больше в нем не рыться. Это тот редкий случай, когда наши желания совпали. Дело закрыто, и ваши имена в нем, к счастью, не упоминаются.

— У меня нет имени, — напомнил я.

— Считай, что уже есть. — Александр Сергеевич вынул из кармана слегка потрепанный паспорт и кинул его на столешницу.

Варька среагировала быстрей и первая сцапала его со стола, открыла.

— Пыжиков? Дядь, ты что, издеваешься? — возмутилась девчонка.

— Пыжиков Алексей Васильевич, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, и чего? — не понял я, заглядывая через ее плечо.

— Того, что моя фамилия Чижикова!

— Так вот почему тебя дядя Чижиком зовет! — осенило меня.

— Ага. А тебя назло мне Пыжиком назвал. Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке водку пил!

— Так, Чижик, — строго сказал Коростылев, — во-первых, отдай документ своему Пыжику, а во-вторых, если ты думаешь, что я паспорт в магазине выбирал, то сильно ошибаешься. Чтобы его добыть, пришлось подключать каналы, которые мне подключать ну очень не хотелось. — Майор поморщился.

— Местный криминалитет? — сообразил я, листая паспорт.

— Да, — кивнул майор, — есть у меня выход на определенные структуры. Пришлось кое-кому напомнить о долгах и заодно их списать в обмен на эту маленькую услугу. Теперь слушай внимательно. Паспорт настоящий. Левая в нем только твоя фотография.

— Классная работа, — подивился я, проводя пальцем по единственной странице паспорта, покрытой прозрачной пленкой. — Как они умудрились сунуть фотку под ламинат?

— На этих ребят работают очень хорошие профи.

— Слушай, а ты тут моложе выглядишь. Я когда тебя фоткала, ты был солидней. — Девчонка вновь сунула свой носик в паспорт.

— А что ж ты хочешь? — пожал плечами Коростылев. — Выдан в две тысячи седьмом, когда господину Пыжикову стукнуло двадцать лет. Пришлось кое-кому поработать фотошопом.

— Значит, мне сейчас целых двадцать восемь?

— Пока что двадцать семь. Двадцать восемь, если верить паспорту, тебе будет завтра. Считай, это тебе подарок на день рождения. И можешь радоваться. С завтрашнего дня тебя в армию уже не загребут. У нас призыв до двадцати семи лет включительно.

— А почему меня раньше не призвали? — полюбопытствовал я, продолжая вертеть паспорт в руках.

— У тебя была отсрочка по уходу за больной бабушкой, которая воспитывала тебя чуть ли не с пеленок. Ты был ее единственный кормилец.

— Еще родственники есть?

— Вот здесь все данные, что удалось собрать, — выложил на стол флешку Александр Сергеевич, — изучишь на досуге. Но, если в двух словах, ты сирота. Мать-одиночка умерла при родах, и остался ты у бабушки на руках. Проживали вы в деревне Дергачи Козельского района…

— А если на жителей из тех мест нарвусь? Не начнут орать «держите вора!» или что-то в этом роде. Типа подменыш?

— Ты сначала до конца меня дослушай, торопыга, — рассердился Коростылев. — Не опознают. Нет уже той деревеньки. Вымерла. Вы с вашей бабушкой там были последние жильцы. А после того как ее не стало, ты за каким-то чертом выписался оттуда и уехал.

— И за каким чертом я оттуда выписался?

— Да кто ж тебя, дурного, знает?

Варька отреагировала на последний пассаж дяди таким ехидным хихиканьем, что сразу захотелось дать ей хорошего леща по шее или по попе… нет, последнее лучше не надо. Слишком эротично. Еще возбужусь…

— Тогда такой вопрос. Где настоящий хозяин этого паспорта? — осторожно спросил я.