Олег Сешко – Родственные души (страница 10)
– Мне не мешает, – махнул рукой Мирон, – пусть болтается. Действительно, идёмте с нами.
– Нет, у каждого в жизни своя роль. Вы – добрые волшебники, а я – злой Бармалей. Пусть так оно и останется. Во всём необходимо соблюдать равновесие. Баланс, так сказать.
– Ой, ну кому вы говорите? Злость из вас прям ручьями вытекает. Добрый вы.
– А я говорю, злой! – щёлкнул зубами Бармалей в сторону неугомонной Бумбошкиной и изобразил кривую ухмылку.
– Неправда. Кресло починили. Людям помогаете.
– Узнайте у хулиганья местного. Все, как один, скажут – злой. И будут правы. Так что берите кресло и делайте добрые дела. Да, на свадьбу не забудьте позвать.
Бумбошкина зарделась и ушла в тень коридора, Мирон, рассматривая кресло, не уловил тонкости момента, буднично кивнул и пробубнил под нос:
– Не забудем.
– Вот и хорошо. Совет вам да любовь.
Бумбошкина удалилась ещё глубже, а сосед достал вдруг яблоко из кармана, присвистнул, откусил, попрощался и уехал на лифте вниз.
Через пятнадцать минут Зоя с Мироном тоже вызвали лифт. Приехала собака и принялась облизывать руки своим новым знакомым. А потом они втроём повезли кресло через двор к дому Вани Котикова. Мирон слушал, оглядывался, щурил глаз, пытаясь осознать, что произошло с его недавно понятным, казалось, миром. Что в нём изменилось? Обычно тихий двор звучал на все лады голосами детей и взрослых, взрывался смехом и азартными возгласами детворы, весёлым лаем домашних любимцев. Двор перестал быть опасным, его не хотелось больше проскочить незамеченным. В нём хотелось задержаться. И случилось ещё кое-что, на что Мирон сразу не обратил внимания. С ним здоровались большие и маленькие, молодые и пожилые, смешливые и серьёзные. Вначале он даже удивился, почему столько незнакомых людей приветствуют его, а потом понял, что он всех их знает. С одними строил крепость, с другими играл в снежки, с третьими катался с горки или играл в хоккей. И тогда он ощутил себя таким богатым, что впервые высоко поднял голову во дворе и гордо пошёл рядом с Зоей, присвистывая собаке и толкая кресло. Но в лица всё же продолжал заглядывать, уж больно симпатичными они все казались.
Ваня Котиков тоже поздоровался, и мама его поздоровалась, и бабушка с дедушкой. Папа был на работе.
– Это очень дорого, у нас нечем с вами расплатиться.
Семья у Вани оказалась простой, скромной. Природная интеллигентность не позволяла принять подарок от Деда Мороза. В неожиданные чудеса они не верили, негласно поддерживая теорию Зои о бесплатном сыре. Тогда Безбородов вспомнил, что он не только Дед Мороз, но и мужчина по совместительству, и зычным голосом старшего клерка перетянул инициативу на себя.
– Мальчик ваш хороший, складный, правильный. Он разных финтифлюшек для себя не заказывал, а для дедушки кресло попросил. Потому нами было принято решение исполнить просьбу! Если же вы считаете, что семья ваша недостойна по той или иной причине: плохо себя вели, нарушали, хулиганили, маленьких обижали, так и скажите. Тогда мы вам счастье таскать на дом больше не станем, а притащим испытаний разных мешок, чтобы вы исправлялись. А верите вы в Деда Мороза или нет, нам безразлично. Это дело житейское. Главное, что мальчик ваш верит. Да, Ваня?
– Да. Я сразу понял, что вы настоящие. Ещё на каруселях. И собака у вас волшебная.
Собака свернулась клубком у ног мальчика и едва слышно потявкивала.
Мама Вани Котикова сказала, что испытаний им выпало достаточно, поэтому любое счастье они примут, как родное. Если это счастье, а не хитрая подделка или, того хуже, наживка. Но раз Ваня считает, что Дед Мороз настоящий, то у них нет причин не доверять сыну. А бабушка, поправив очки, возмущённо заключила, что она за свою жизнь мухи не обидела, а уж хулиганить ей и в голову не приходило. Дедушка поохал, поскрипел и промолчал, любовно поглаживая колесо инвалидной коляски.
– Вот и правильно, вот и хорошо. Тогда мы пойдём, с вашего разрешения. У нас ещё дел много.
Безбородов ухватил Бумбошкину за руку и потянул к выходу. Зоя поддалась, улыбнулась, покраснела, затараторила:
– До свидания! С наступающим вас! Счастья и здоровья! Долгих лет жизни и весёлого Рождества.
Даже оказавшись на улице, она всё ещё что-то желала замечательной семье Вани, не в силах остановиться, пока Мирон не закрыл ей рот ладонью.
– Всё, Зоя. Вольно.
Она замерла, словно её отключили от электропитания, нажав на кнопку, или вынули батарейку, а потом улыбнулась кому-то у левого уха Безбородова. Пришлось обернуться. В окно первого этажа смешно вплющился нос Вани – мальчика с грустными глазами и добрым сердцем.
– Хорошие люди, – всхлипнула Бумбошкина, – зря ты их несчастьями пугал.
– Хорошие. Но счастья боятся.
– Кто же его не боится? Я тоже боюсь.
– А я не знал, что оно такое.
– Какое?
– Другое.
– Это да. Всегда другое. И неожиданное.
– Бац, и всё в жизни поменялось.
– Поэтому и страшно. Не всем хочется менять жизнь.
– И не все способны на это. А может быть, счастье только к тому и приходит, кто способен. Как ты думаешь?
– Думаю, что ты у меня самый лучший, я очень тебя люблю.
– И я тебя.
Тявкнула собака, пытаясь втиснуться между ними. Пошёл снег. Зажглись фонари. Втроём они шли пешком до самого дома Зои.
– Зайдёшь?
– Нет. Поздно уже. Тебе завтра на работу.
– Звони завтра.
– А как же. И ты звони. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Обратно бежали с собакой наперегонки, кричали и выли от счастья, валялись в снегу и снова бежали, обгоняя друг друга. В подъезд Безбородов ввалился белый, как снеговик, следом за ним вкатилась такая же собака. Из почтового ящика торчал подозрительный уголок.
Минуту Безбородов стоял, открыв рот, пытаясь понять, что происходит. Потом ухватил за уголок замёрзшими пальцами и вытащил письмо с надписью по периметру конверта: «Деду Морозу, Деду Морозу, Деду Морозу». Задёргался правый глаз. Но левый, более бдительный и зоркий, совершенно точно определил, что в ящике что-то осталось. Пришлось открыть и достать такие же два письма для Деда Мороза.
– Гав, – собака зашла в лифт с Безбородовым, словно остерегалась оставлять его одного. Вышла вместе с ним и нырнула в квартиру. Он впустил. Как будто они испокон веков жили вместе. А разве нет? Все во дворе подтвердят, что именно так и было.
Глава вторая
В некотором царстве, в некотором государстве жил да был не пойми кто. И пойди угадай, как его звали. Так и остался бы он никем, если бы не свалилась на его голову одна незадача, притянувшая за собой несколько реальных задач. И не хотел бы он их решать, наплевал бы да растёр в другой момент жизни. Но так совпало, что именно сегодня, именно в этом месте исходил он ночными кошмарами и дневной апатией от безделья и одиночества. Мир его, небольшой по размерам, ограниченный стенками предложенного жизненного туннеля, казалось, не допускал возможности отклонения в ту или иную сторону. Но все условности легко сметаются одним простым решением – действовать алогично. Сделать то, чего от тебя не ждут. Не остаться равнодушным. Сломать стереотипы и увидеть, как рушатся стены твоего персонального привычного мира, открывая бесконечность вселенной. Почувствовать и принять свет. И не раствориться в нём.
– Что делать будем, собака?
Раскладывая конверты на столе, словно хитроумный пасьянс, Безбородов безумно желал спустить начавшуюся игру на тормозах. Ему нравилось, как всё сложилось: отношения с Бумбошкиной, завершённое доброе дело, общение с соседями, несгибаемая уверенность и первый сон. Ничего не хотелось трогать, чтобы не нарушить установившегося равновесия.
– Как там сказала Зоя? Счастье приходит к тому, кто способен изменить жизнь. Но я уже изменил. Этого мало?
Показалось, что собака кивнула утвердительно.
– Ты думаешь? Значит, начавшийся поток уже невозможно остановить?
Собака снова кивнула и положила голову на тапку Безбородова, надетую на босую ногу.
– Слушай, ты, наверное, голодная. Задурили голову своими письмами.
В холодильнике что-то лежало, и это означало успех.
– В магазин-то мы с тобой не зашли, олухи царя небесного. Придётся довольствоваться тем, что осталось. Вот держи.
Собака проглотила кусок колбасы, не моргнув глазом. Безбородов, откусив, вернулся к конвертам. Переложил их ещё несколько раз в одном ему ведомом порядке, подумал, откусил ещё колбасы и вскрыл верхний. Вынул тетрадный листок, на котором красным фломастером печатными буквами горело желание. Прочёл вслух:
Выдохнул разочарованно, бросил листок в центр стола, потянулся к следующему конверту. Поддел пальцем, поднял за уголок, повертел в руках, проверил на просвет, поднеся к лампе. Открыл.
Без ошибок и ровным почерком.
Отправил листок в компанию к первому. Задумался, стоит ли открывать третий конверт. Очень не хотелось опять нарваться на айфон. Нет, так до утра не уснёшь, проворочаешься, промучаешься и в итоге всё равно откроешь.
– Чем я рискую? Что, пся, открываем последнее желание и отчаливаем в кровать? Кстати, тебя дома не ждут?
Собака мастерски притворилась спящей. Только нервное подёргивание слегка потёртого жизнью носа выдавало нетерпение и интерес к последнему желанию.