Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 29)
— Только двое нас здесь. Ясно? Двое!
Да, сложная задача… А ведь так хорошо можно было бы подурачить фашистов! Перебегай от одного валуна к другому и постреливай! Двух человек за взвод приняли бы… Но нельзя выдавать Губенко. Лишь они со старшиной будут воевать за эту землю…
Над островком появились два желтобрюхих истребителя. Они обстреляли его с бреющего полета и ушли. Улетели самолеты, и в море опять появились катера. И вот полукруг из пяти катеров уже замер метрах в ста от островка. Минутная пауза, потом загремели артиллерийские залпы и снаряды начали рваться среди камней. Воздух наполнился свистом пуль, гудением осколков снарядов и обломков гранита.
Что-то стукнуло Зураба по голове так, что в глазах замелькали искорки, затем все померкло.
Когда сознание вернулось к нему, катера уже подошли и высадили десант. Солдаты, выскочив на берег, рассыпались в цепь и поползли между камнями к центру островка, так плотно прижимаясь к земле, будто хотели слиться с нею.
Зураб не видел старшины, но зато слышал короткие, злые очереди его автомата. И Зураб тоже начал стрелять. Он стрелял точно, безжалостно, даже не радуясь удачному выстрелу.
И вдруг Зураб почувствовал два тупых удара в грудь. Липкая кровь поползла по телу, тошнота подступила к горлу, и он уронил голову на камни.
Сколько времени продолжалось это забытье, Зураб не знал. Он, как сквозь сон, слышал треск автоматных очередей, крики, но не мог ничего понять, не мог оторвать головы от камня, казавшегося ему таким мягким и теплым. Раздались взрывы гранат. Они словно разметали темную пелену перед глазами. Зураб приподнялся и тоже швырнул гранату в ту сторону, где звучали людские голоса. Потом еще одна пуля ударила ему в грудь. На какое-то мгновение он увидел немца, поднявшего над ним приклад автомата. Зураб выстрелил в немца, видел, как он упал, и тут вдруг тело стало невесомым, полетело куда-то…
Губенко быстро справился с собой, вытер мокрое лицо рукавом бушлата и начал наблюдать за морем. Оно лежало перед ним. Спокойно и беззаботно катились волны: им не было дела до той трагедии, которая должна была с минуты на минуту разыграться на островке.
Радист установил фонарь, проверил по компасу направление луча. Оно точно совпадало с последним коленом фарватера, пересекавшего минное поле. Осталось только ждать кораблей, а потом — включить фонарь. Тогда держись, фашисты!..
И тут в душу закралась робкая надежда: может, не придут фашисты сегодня на остров? Может, они только глушили рацию, но не запеленговали ее?
Но эта надежда исчезла, когда раздались первые выстрелы. Перестрелка длилась недолго, и опять тишина нависла над островком. Из своей щели Губенко видел только валуны, лежавшие на мысочке у входа в бухту. Когда волны обдавали их брызгами, они блестели, искрились на солнце крупинками кварца.
Тишина угнетала.
Но вот и артиллерийские залпы. Губенко слышит завывания и разрывы снарядов. Островок не отвечает. Живы ли товарищи?..
Один из катеров подошел к бухточке, и на мысок выскочили солдаты в шинелях мышиного цвета. Губенко мог бы одной длинной очередью срезать их всех, но не сделал этого. Только пальцы, сжимавшие автомат, так дрожали, что он спрятал руку в карман.
Солдаты, перескакивая с камня на камень, перебрались на остров. В это время почти враз ударили автоматы товарищей. Катер отошел в море.
Немцы, скользя между камней будто змеи, ползли мимо Губенко.
Вскоре замолчал один из автоматов, звук очередей которого Губенко различил бы среди сотни других. Одного из товарищей нет в живых…
За спиной Губенко рвались гранаты, звучали злые автоматные очереди. Они ближе, ближе…
Вдруг над одним из валунов, что лежали на мысочке, приподнялся Лобанов. С лицом, залитым кровью, он несколько секунд стоял, покачиваясь, потом упал, срезанный пулей. К его телу бросились два фашиста. Они думали, что моряк мертв, и начали топтать его тело. Вот тогда Лобанов и встал неожиданно, взмахнул ножом… Но уже мало силы было у старшины: нож выпал из ослабевших пальцев. Один из немцев вскинул автомат и выстрелил. Лобанов зашатался, колени у него подогнулись, и он рухнул на камни.
И сейчас лежит он там, у самой воды…
Все это видел Губенко — и стерпел, выполняя приказ старшины.
Выстрел по Лобанову был последним. Потом Губенко слышал, как фашисты перекликались, осматривая островок, о чем-то спорили, собравшись, видимо, у подвала.
Скоро в бухточку вошел катер, на него село около двадцати солдат, и он отошел от берега. Если бы не часовой, обосновавшийся на мысочке около трупа старшины, и не звуки губной гармошки, невыносимые, как зубная боль, можно было бы подумать, что немцы ушли с островка.
А солнце еще высоко. Кончится ли этот день?
Онемела нога. Повернуться бы хоть чуточку. Или закурить… Нельзя: вдруг заметят?.. А мысли бегут, бегут… Не мысли, а клочки какие-то. Только что заново пережил свое знакомство с Зурабом, а мысли уже перенеслись в родной колхоз. Вот он, Губенко, стоит, навалившись спиной на толстый ствол осокоря. Рядом — Нюся. Она заглядывает ему в глаза и шепчет, хотя близко никого нет:
— Не обманешь, Митя? Приедешь?
Не обманет, Нюся, тебя твой любимый. А если и не придет, то не его вина…
Думы невеселые, но чистые. И только одна гаденькая. Она появилась неожиданно и прошептала: «Не шевелись, не подавай признаков жизни. Корабли и без твоей помощи проскочат, а ты жить будешь, домой вернешься!». Появилась, прошептала и исчезла. Исчезла гадкая мысль, а Губенко еще долго злился на себя за минутную слабость.
Ночь незаметно спустилась на землю. Так темно, что даже не видно часового на мысочке. Но фашисты тут: все еще плачут губные гармошки.
Губенко устал от переживаний, у него теперь одна мысль: только заметили бы корабли луч фонаря.
Вдруг в мерный рокот волн вплелся новый звук. Он все ближе, мощнее. Вот уже не слышно моря, его жалобы потонули в гневном реве авиационных моторов. Губенко догадался: советские самолеты идут обрабатывать цели. С минуты на минуту должны появиться и родные корабли…
Наконец Губенко увидел в море ярко мигающую звездочку и включил свой фонарь. Не прошло минуты — что-то крикнул часовой на мысочке, и пули высекли искры из гранита около самой щели. Губенко понял, что его убежище обнаружено и жить ему осталось считанные минуты. Мозг работал лихорадочно: что делать? Ждать здесь? Возьмут как барсука в норе…
Губенко, еще раз посмотрев на фонарь и проверив направление луча, поднялся, напрягся — и камни скатились с его широкой спины.
Все ли корабли найдут, заметят тонкий луч света?
А фашисты уже окружают, надеются взять живьем… Они переговариваются совсем рядом…
Губенко выхватил из кармана бутылку с зажигательной смесью и разбил ее о камень. Мгновенно вспыхнули обломки ящиков и бочек, которые еще утром принесли сюда, и красное пламя, казалось, прильнуло грудью к камням.
На багровом фоне Губенко стал отчётливо виден. Фашисты поняли, что сдаваться он не собирается; отрывисто прозвучал выстрел немецкой винтовки. Губенко взмахнул автоматом, будто погрозил, и упал в огонь. Языки пламени еще робко бегали по рукаву его черного бушлата, а с моря на островок уже надвигалась громада корабля. Еще мгновение, и она пронеслась дальше. Длинноствольные корабельные пушки были нацелены в ночь.
За первым кораблем мелькнули второй, третий. Казалось, их манило, влекло к себе это жаркое пламя, возникшее на голых, холодных валунах.
Прошли годы. Как памятник, стоит на том островке высокая белая башня. Днем за много миль видят ее моряки. А ночью яркий сноп света бьет из-под ее купола, помогая кораблям найти кратчайший и безопасный путь. Старые моряки называют этот островок Маяком Победы.
УЛИЦА — ЕГО ИМЕНИ
На перекрестке улиц прощаются двое.
— Запомнил адрес? — спрашивает она.
— Дом и квартиру врезал в память. Еще раз улицу повтори.
Бушмакинская. Вот эта самая, на углу которой стоим.
Они еще раз улыбаются друг другу и смешиваются с людским потоком.
Не знаю, о чем они думали, расставшись. Может быть, он твердил название улицы — Бушмакинская. А вот знал ли он, знала ли она, почему эта улица так названа? Вернее — улицей Героя Советского Союза Бушмакина.
Кто он такой, этот Герой Советского Союза Алексей Петрович Бушмакин, чье имя присвоено одной из улиц молодой Перми?
Солнце, спустившееся почти к самым вершинам пологих холмов, кажется облитым кровью и еле видно сквозь тучи дыма и пыли: заканчивается еще один день Курской битвы.
Уже несколько дней грохочет эта битва. Здесь, на сравнительно узком участке фронта, фашисты бросили в бой лучшие дивизии автоматчиков, здесь тысячи их танков рвали гусеницами иссушенную солнцем и взрывами землю, здесь тысячи их самолетов почти непрерывно выли в небе, с которого дым горящих деревень и едкая пыль согнали голубизну.
Много, чудовищно много фашистских сил было брошено в бой, но советские солдаты выстояли! И даже сами перешли в наступление, вспоров танковыми клиньями вражеский фронт.
Острием одного из таких клиньев был батальон майора Бушмакина. Майору около тридцати лет, а выглядел он значительно старше. Такое впечатление создавали и его плотное тело, и неторопливые движения, и даже медленная речь. Будто через силу бросал он редкие слова.