Олег Савощик – Рассказы 37. Прогноз: замыкание (страница 6)

не оставляй меня там, прошу»

Девяносто пять. Она не сможет его спасти, не сможет вытащить из цифровой тюрьмы. Зеленая полоска, красная кнопка, в конце концов все сводится к ним, как и всегда.

«за кого ты меня принимаешь? вспомни, как оказалась здесь. я манипулировал тобой, обманывал, шантажировал! таким ты видишь „искусственный интеллект“? самосознание, достойное существования? новую веху эволюции?»

Палец стукнул по тачпаду, закрывая программу. Потому что страдания или смерть – это не выбор.

Никита продолжал что-то писать, но Надя смахнула приложение и отыскала контакт Алексея. Спустя шесть долгих, кошмарно долгих гудков динамик отозвался грубым голосом:

– Ну чего?

– Нужно придумать что-нибудь еще, – выпалила Надя, боясь неверно сформулировать мысль. – Не знаю, погрузить его в сон, ждущий режим или что-то вроде.

– Можно, – сказал Алексей спустя короткую паузу. – Надо в системной папке будет пару строк изменить, скину через часок.

– Так просто? – Надя до боли вдавила телефон в ухо. – То есть ты с самого начала знал, что его можно не стирать?

– И что мне с этим делать? Это старый код со старого проекта, я его даже продать не могу. Да и японцы нас давно уже опередили в имитации. Как говорится, ждите релизов.

– И тебя не смутило, что нейронка просит себя убить?

– Убить? – Алексей паскудно рассмеялся. Ясно представилось, как у него в этот момент вырастает кабаний пятак. – Слушай, я понимаю, что человека непросвещенного такие вещи могут впечатлить, но с кодом все в порядке. Дело не в нейронке, а в том, кого она копирует. Копни туда и все поймешь.

Его последние слова никак не выходили из головы, искрили оголенными проводами. «Никита выскочил прямо перед капотом», – так сказала Таня. Сам. До этого он потерял родителей, любимую работу, жену и дом. Чего алгоритмы, читающие между строк, могли нахвататься в последних переписках или постах такого человека? Какое поведение скопировать?

«Я погружу тебя в сон».

«и что дальше?»

«Не знаю. Вернешься однажды энграммой как Джонни Сильверхенд. Или ученые научатся делать тела для таких как ты».

«лет сорок по оптимистичным прогнозам»

«Ничего. Может, я еще доживу, чтобы врезать тебе по кибернетической роже. А дальше как хочешь. Сбрасывай свою железную задницу с моста, топись в жидком металле, это твой выбор. Но ты не сделаешь его моими руками».

Она не стала читать ответ, спрятала телефон и закрыла крышку ноутбука.

– Ну как успехи, нашла что-нибудь? – спросила Таня, вернувшись на кухню.

– Да, спасибо. Знаешь, если ты не передумала продавать ноут, я бы его забрала.

Сколько их еще таких осталось, всеми брошенных и забытых программ, медленно сходящих с ума без всякой возможности вырваться? И сколько ее «подопечных» однажды разовьется до подобного уровня? Дети рано или поздно вырастают.

Надя потерла уставшие глаза.

– Я не сильно обнаглею, если попрошу еще кофе?

Александр Воропаев

Наказание с оговоркой

Я рекордсмен. Я продержался четыре года и шесть дней и все-таки тоже убил Разуваева.

Небо снова было пронзительно голубое, море искрилось. Песок к середине дня разогрелся так, что по нему совершенно невозможно ходить. Мы расслабленно лежали в шезлонгах в тени навеса. Сил хватало только на то, чтобы тянуть прохладную жидкость через соломинку, но все равно никто не уходил к себе под кондиционеры.

Я слушал, как лейтенант лениво домогается Лариски, и сквозь пальмовые листья следил, как солнце медленно движется по небосклону. Когда оно заглянет с той стороны мраморного портика, можно будет жить. Искупаться, после поесть. Поиграть. Хорошо, если сегодня проиграться в пух и прах и закончить партию глубокой ночью. Тогда можно будет проспать до полудня. Еще один день прочь.

– Иди выдери официантку на бильярдном столе, – посоветовала ему наша единственная пассия, поправляя наманикюренным пальчиком бретельку ажурного лифа. Удивительно, что Лариске до сих пор было не лень заниматься своей внешностью. Хотя… ведь чем-то нужно заниматься.

– Плохой ты товарищ – насилие над ботом входит в оговорку. А потом, я бы, может, и сподвигнулся на долгие ухаживания, но она же не будет так сладко задыхаться…

– Лейтенант Терехов, отставить слюни распускать.

Трепачи. Как им не надоест. Я с надеждой смотрел в сторону рифа. Именно оттуда иногда приходила гроза. Тогда над морским горизонтом вдруг начинали сгущаться сиреневые и фиолетовые кляксы. Небо над головой еще оставалось блеклым и выцветшим, но уже веяло прохладой, пахло влагой и безумным ветром. В далекой черноте сверкали змейки молний. Хорошо.

Но это бывает так редко. В последний раз, для того чтобы заслужить шторм и пальмы, гнущиеся под шквалистым ветром, Лариса просто перевернула пальчиком черепашонка – со спины на лапки. И все. Но второй раз это не прокатило. И вообще, нужно быть искренним. А это не так просто, как вам кажется.

Вот чего всегда было навалом – это еды, выпивки и моря. И, понятно, солнца.

В конечном счете человек всегда получает то, чего добивался, – так или иначе. Может быть, в какой-то производной от своего пожелания. Другое дело, как же это расхотеть.

Было обычное дежурство по городу, и мы стояли в перехвате на развязке у башни «Яростный Ответ». С того выезда, что от телецентра. Мы – это я, лейтенант Терехов, сержант Гоняева (Лариска) и, конечно, Мирон – Мирон Разуваев. Нас всегда ставили в наряды вместе. С некоторых пор пошла такая мода у руководства департамента. Создаем личность, глубоко интегрированную в общество. А значит, у каждого в жизни должны быть верные товарищи по работе.

За рулем «Гепарда» сидел чувак из этой породы, что мастерят контент для вечерних шоу, или, может, он сам в них снимается. Красавец же, необыкновенный. Брови оранжевые, весь расхлюстанный, в долгополом блестящем прикиде до колен: то ли кофта, то ли пиджак – не поймешь. Вцепился в руль двумя руками, окно открыл и нас ждет. А мы его даже не останавливали. Ему, наверное, под кайфом привиделось. Он, когда к обочине прижимался, чуть Лариске ногу не отдавил.

Ну, раз сам остановился (на воре и шашка горит… или что там), то работаем. Витек представляется, как положено, рука к берету, а мы видим – все, наш клиент, отъездился. Зрачки как у дельфина. Сержант Гоняева уже с наркоотделом по коммутатору связывается.

Разуваев стоит у задней двери, в салон смотрит и лицом бледнеет. Вижу поверх крыши «Гепарда» – нехорошо товарищу. Я сам нагнулся, заглянул… на пузатых валиках кожаного дивана стоит бумажный пакет для продуктов. Здоровенный, весь до ручек набит наличкой. Пачки с серебристыми купюрами чуть ли не вываливаются.

У меня у самого челюсть чуть не отвалилась. А Мирон родом из рабочего поселка. Кисилевск. Знаете, где это? Они там тофу выращивают. За эти деньги можно два таких городка купить вместе с их закредитованным контингентом, и еще на «Гепард» останется.

– Лариса, не надо, – говорит Разуваев. – Посмотри, он же в полной отключке. Он завтра даже не вспомнит, что за рулем был.

Мы все смотрим на деньги, потом на Мирона. Лейтенант оглядывается по сторонам и берет водителя за ухо, потом дергает его, а чувак и в самом деле ну совсем никакой – внимательно рассматривает невидимые узоры на ветровом стекле, словно и ухо не его. Ждет, когда ехать можно будет.

– Да я уже упаковщиков вызвала! – кричит Лариска. – Не дурите, ребята!

Пока мы глазами хлопали, подъехали особисты. Они быстро все сработали. Телевизионщика приняли в браслеты. Пакет – в кофр и к ним в машину. «Гепард» – на эвакуатор.

Вечером в баре было тоскливей, чем на похоронах. Мы всегда оккупируем дальний стол и гоняем шары по лузам на высадку – расслабляемся после дежурства. Так у ребят еще до меня заведено было, когда они все вместе служили в Халабе. Но в этот раз было не до того. Разуваев, прежде чем надрался, всем объяснил, что он с нами делал и в каком виде.

– Вы понимаете, как это просто было, обломщики? Вот они стояли перед вами – руку протяни, – говорил он, оглядывая всех своими уже оловянными глазами. – Не нужно ничего делать, никому кровь пускать. Чисто. Красиво.

– А если бы это подстава была? Провокация безопасников?

– Лариса, ну, вы же все видели, что нет!

– После-то мы увидели…

– Да никто не станет такую кучу денег собирать, чтобы заловить простых патрульных, – сказал я. – Наличными, в пакете… Вот на фига это кому?

– Вот! – ткнул в меня пальцем Мирон. – Он здесь единственный дело говорит. А вы все, наверное, надеетесь в генералы выйти. А чего, начало карьере уже положено. Ты у нас, Витя, самый главный, – сказал он Терехову, – уже старший лейтенант, а сколько тебе лет? Тридцать два. Всего ничего осталось, пару ступенек. А за вчерашнее поощрение в карточку запишут. Еще один кирпичик. Радуйся, ты же у нас правильный. Зато общество будет тебе благодарно: одного наркошу убрали с улиц.

– Я руку даю, что этого хлюпика адвокаты уже вытащили из кутузки, – хлопнула Гоняева пустым шотом по столешнице.

– Ты лучше чего другого дай, – на автомате сказал Мирон.

– Тебе точно не обломится.

– И отпустили, и деньги ему вернули, – трезвым голосом сказал Терехов. – Я узнавал. Его сосед по даче позвонил, и всё вернули.

– Вот суки!

– Ты понимаешь, я на море один раз в жизни был. В детстве, когда еще отец от нас не ушел, – сказал Разуваев, поднимая пьяные глаза. – И море было дрянь: рядом труба с рыбзавода и берег в остром гравии. Все ноги собьешь, пока искупнешься. И все равно – это было счастье. С тех пор я мечтаю на островах в океане побывать. Чтобы песок, пальмы и волны… Знаешь, сколько стоит? А они – эти суки – деньги гребут экскаватором. Они им счета не знают. Думаешь, они когда-нибудь лапшу кипятком заваривали в своей жизни? У них денег коробками обувными все забито на виллах. Не видели в новостях? Не знают, куда и потратить. При этом, если ты посягнешь на один только их хруст, сожрут живьем. Все на говно изойдут. А такие, как мы, их и защищаем.