Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 64)

Лазарев настоял, чтобы «пропикать» мои часы своей коробочкой. Та вибрировала, едва не вырываясь у него из рук.

«Зашкаливает!»

Он тотчас предложил отправить их на исследования в Институт, уверял, что скрывать такой механизм от науки – настоящее преступление. Вот поэтому я и не хотел рассказывать ему о них раньше. В мои планы входило забрать из лап ученых образец для экспериментов, а не подкинуть новый.

Чтобы хоть немного утешить Лазарева, я поддел тонким лезвием и снял заднюю крышку часов, демонстрируя то, что уже видел сам: ничего необычного, если не считать два нефункциональных камешка, совсем не похожих на синтетические рубины, используемые в часовом ремесле.

«Кристаллы Гарина», – заключил ученый. Я попросил разъяснений, и он вкратце – если такое вообще применимо к манере Лазарева – пересказал мне самое основное из того, что знал об изобетоне.

– Но камни лишь вместилище, они никак не объясняют ваши способности!

Кто же я такой, товарищ Гарин? Неужто вы и правда достали меня из пробирки? Вы хотя бы пытались оставить мне подсказки или нарочно забрали разгадку с собой в крематорий?

Вторая тема, которую мы больше не поднимали, – Кортик. Зоя запретила о нем говорить. Он сделал то, чего было делать нельзя – посмотрел в Самосбор, – и поплатился. Все, на этом точка. Скорбеть и поминать принято по возвращении, среди живых, а не в окружении мрачных коридоров.

Но пустота, образовавшаяся в команде с его потерей, теперь была навечно с нами, тянула силы. Напоминала о себе, как дыра на месте зуба, которую нет-нет да и заденешь языком. В ней исчезли без остатка и взаимные подколки близнецов, и сдержанная самоуверенность Сибиряка.

– Я знаю, что они думают, – сознался мне как-то Лазарев шепотом. – О сотрудниках НИИ, о таких, как я. Думают, что чувств у нас не больше, чем у ликвидаторов под кевларом. Что нас волнуют только эксперименты, а люди для нас лишь расходный материал…

Я молчал, вглядываясь в ученого и гадая, не успел ли тот добраться до фляги Сибиряка.

– Моя предыдущая экспедиция… Отчасти они погибли из-за меня. Это я настоял отправиться в малоизведанный сектор. Они не были готовы. Твари загнали нас в угол, а потом и запах сырого мяса… Я выжил, мне повезло, просто повезло. И, поверьте, дважды в жизни человеку так повезти не может. Но они не были для меня расходным материалом. Я не хочу, чтобы вы так думали…

– Я так не думаю.

Вовчик, Зоя, я, наверняка близнецы и Сибиряк, а теперь еще, оказывается, и Лазарев – все мы таскали за собой мертвецов, вместе их хватило бы на небольшую армию. И не спали по ночам, подбирая для себя оправдания, почему живы именно мы, а не они.

Станет ли нам когда-нибудь легче? Не знаю. По крайней мере, одиночество мне в этом не грозило.

Я все чаще находил Лазарева с погасшим взглядом перебирающего свои записи. С тоской наблюдал, как исписанные академическим почерком страницы в одночасье теряют для него смысл. От запала первоисследователя в ученом не осталось и следа, теперь это был уставший, запутавшийся человек.

– Гигахрущ гораздо больше, чем следовало из теории окон, гораздо, – посетовал он как-то, когда я подсел к нему на привале. – Мои расчеты были в корне неверны.

– Мне жаль, – сказал я, все еще не до конца его понимая. Пусть его теория провалилась, но разве за эту экспедицию он не набрал материала на диссертацию-другую?

До меня дойдет гораздо позже, почему стареющие ученые покидают свои комфортные и безопасные лаборатории в НИИ и отправляются рисковать шеей на заброшках. Отдав столько циклов науке, Лазарев наконец желал получить хоть что-нибудь взамен, а новые вопросы вместо ответов только выбили его из колеи. Загадки и лабиринты рано или поздно утомляют и самых неутомимых натуралистов.

– Вы все-таки тот самый Гарин, – покосился на меня Лазарев, откладывая свои бумаги. – И как я не догадался, я ведь слышал, что у него сын. Позволил себе поверить в совпадение, что неприменимо в моем роде деятельности…

Мне нечем было удовлетворить его любопытство, про «отца» я знал не больше него.

– Гарин, кристаллы, изобетон и вы… Гигахрущ. Все это связано, и я хотел бы дожить до того момента, когда пойму как. Если это, конечно, не очередная тень в коридоре.

Я выгнул бровь. Лазарев чуть улыбнулся.

– Есть такая концепция… мысленный эксперимент. Справедливо назвать его философским. Попробуйте представить этаж, где все люди живут в кандалах.

Я кивнул. Представить подобное было как раз таки несложно.

– Они сидят в коридоре, и путы не дают им повернуть голов. Все, что они могут видеть, – это бетонная стена перед собой. И так всю жизнь. Позади них светит фонарь, а перед фонарем проходят люди, как водится, иногда молча, иногда коротко о чем-то переговариваясь. Люди проносят различные предметы на вытянутых руках, но наши узники видят только тени на стене. Они могут услышать, допустим, что этот предмет называется телевизором, могут даже угадать его форму, но способны ли они понять его суть?

– Не способны, – ответил я очевидное.

– Именно. Нельзя делать выводы по смутным теням на стенах. И невозможно познать систему, будучи внутри нее. Наука всю историю своего существования борется с этим тезисом, но иногда я думаю, что он работает слишком буквально…

– Но мы видели край. Обозначить границы системы – уже неплохой шаг.

Я не стал проговаривать, что, вероятно, за пределами системы больше ничего и нет. Что Внешний мир, о котором мы грезили поколениями, целиком занял вечный Самосбор. Принять это было уже слишком.

– Знать бы еще, какой край мы видели… – протянул Лазарев, неуверенно почесывая переносицу. – Вспомните, как изгибались постройки, это могла быть полость.

Я уставился на него.

– Вы же говорили, что в полостях не бывает Самосбора?

– В естественных полостях, – поправил Лазарев. – Чаще всего они встречаются в виде улиц, но попадаются и многоэтажные колодцы шириною в десятки килоблоков, и гигантские сферы… Но есть еще полости искусственные, они образуются вследствие массового обрушения этажей. Взрывы, вызванные катастрофой на реакторе, износ несущих конструкций… Выброс огромного количества изобетона вместе с пылью сопровождается расширением материи, и разреженное пространство внутри подобных коллапсов перестает существовать. Всякую пустоту так или иначе реально заполнить, такова ее природа. Та полость, что нам довелось наблюдать, конечно, поражает размерами, но, учитывая общие масштабы Гигахруща, вполне возможна…

Я задумался. Ученый опять перевернул все с ног на голову. Лишь однажды взглянув в окно пусть призрачной, но свободы, было невыносимо вновь заставить себя смириться с мыслью, что Гигахрущ – это все, что у нас есть.

– Это очень хороший вопрос, молодой человек: возвели Гигахрущ с целью спрятать нас от ужасов Внешнего мира или, напротив, им обнесли то, что ни в коем случае нельзя выпускать?

IX

Возвращаться тем же маршрутом было проще. Не быстрее – с ранеными особо не разгонишься, – но проще, когда за очередным поворотом не ждет намертво заклинившая герма и не нужно тратить время на поиски обхода.

Искушения попробовать перенести нас Перестройкой так и не появилось, как не появилось уверенности, куда точно она нас закинет. Она меняет этажи и целые блоки местами, и не хотелось бы, чтобы кто-то по нашей вине вдруг оказался посреди заброшек.

Мы почти добрались до Качелей, когда на одной из площадок перед раскрытой лифтовой шахтой увидели человека. Он сидел на коленях, свесив голову и ссутулив плечи, весь серый, будто обваленный в коридорной пыли. Сибиряк подал сигнал замедлиться и приглушить фонари, но я уже узнал эту рваную тельняшку и этот протез.

Каким-то шестым чувством, не иначе, Вовчик почуял наше приближение и поднял голову. Разлепил кровавое месиво на месте губ, и предо мной вдруг ясно промелькнули картинки: Полина со связанными руками, Боря с ножом…

– Серег, уебывай…

Разница была лишь в том, что избитого Вовчика никто не связывал, а вместо одного сумасшедшего сектанта нас ждала целая прорва хорошо вооруженных головорезов.

Они возникли как из ниоткуда и отовсюду сразу, окружили нас в один миг. Их будто прибавилось, нас же стало меньше. Мы ощетинились стволами в ответ. Третья встреча обещала быть решающей, и совсем не в нашу пользу.

– Так-так-та-а-ак! – Кирзач вальяжно спускался по лестнице, выстукивая окованной подошвой по ступенькам. Каждый его «тук» и «так» отзывались во мне зубной болью. – Кто это у нас? Я же говорил, что проще дождаться их на обратном пути! Как учил кто-то из великих вождей: просто повремени и окажешься прав.

Вовчик смотрел на меня снизу вверх. Ему досталось. Его железка безвольно болталась у бедра, из нее вынули бета-гальванику.

Я ничего не понимал. Как Кирзачу удалось поймать его? Что Вовчик вообще здесь делает?

– Дождался, что теперь? – Зоя чуть качнула дулом автомата.

У нас были Ералаши, у них были Ералаши – слишком много Ералашей для такой маленькой прилифтовой площадки. Если начнется бойня, она будет короткой и жестокой.

Я должен был что-то сделать.

– Теперь, Зоечка, вы сложите оружие. Поздравляю с обновкой, кстати, но вы еще не доросли до таких игрушек. А ну-ка посмотри, что у меня есть!

Кирзачу подали сверток, зашелестел брезент, обнажая приклад, весь в засечках и зарубках, которые не спутаешь ни с какими другими. Зоя не отреагировала.