Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 60)
Я словил себя на том, что считаю. Мозгу срочно требовалось отвлечься, пока его окончательно не расплющило от перегрузки. Сколько ликвидаторов служило в таком маленьком килоблоке? Два десятка? Пожалуй, чуть больше, может, около трех. Три десятка бойцов, которых учили расправляться со всем, что оставит после себя Самосбор.
Три десятка голов в пирамидке.
«ТВОИ СОСЛУЖИВЦЫ СТАНУТ ТЕБЕ БРАТЬЯМИ, А КОМАНДИР – ОТЦОМ!»
Остальные, спохватившись, догнали меня. Только Лазарев прилип к стене и отказался хоть куда-то идти. На предложение ждать у лифта он попросил минуту собраться с духом.
Ему понадобилось пять. Никто его не торопил.
«ПАРТИЯ ГАРАНТИРУЕТ КАЖДОМУ СЛУЖАЩЕМУ ТРЕХРАЗОВОЕ ПИТАНИЕ, ВИТАМИННЫЙ КОМПЛЕКС И ПОВЫШЕННЫЕ ВКУСОВЫЕ КАЧЕСТВА БИОКОНЦЕНТРАТА! ПОДКРЕПИСЬ, БОЕЦ!»
Кастрюли на полу столовой были доверху набиты внутренностями, успевшими превратиться в кашу. На скамейках, выставленных в пятиконечную звезду, лежали тела, на этот раз женские и при конечностях – руки по швам, глаза и рты зашиты, – лишь вместо животов зияли дыры с рваными краями.
Мы не стали задерживаться, каждая секунда здесь будто отщипывала по кусочку от рассудка.
«КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ПЕРСОНАЛ И НОВЕЙШИЕ ДОСТИЖЕНИЯ МЕДИЦИНЫ – ВСЕ ДЛЯ ТВОЕГО ЗДОРОВЬЯ, БОЕЦ!»
После той педантичности, с какой Щелкун размещал останки своих жертв, встретить в санчасти бардак было немного удивительно. Под ноги лезли слежавшиеся ватные комы, напитанные кровью повязки, крошево из таблеток и стекла. И кости. Берцовые, ребра, позвонки и черепа, зачищенные – или обглоданные? – до идеальной белизны. Чей-то сапог случайно пнул уцелевший пузырек, и тот, позвякивая, откатился в угол и стукнулся о колесико инвалидного кресла.
В кресле зашевелились, мы одновременно вскинули оружие. Напрасная предосторожность: этот ликвидатор – а точнее, то, что от него осталось, – уже никому не смог бы причинить вреда.
Он сидел, свесив голову на грудь, лишь его культи порой вздрагивали, как под ударами тока. Четыре коротких обрубка, тщательно замотанных почерневшими бинтами.
– Он живой, что ли? – Сибиряк нерешительно приблизился к ликвидатору.
– Пить… – услышали мы.
Пока Сибиряк пытался напоить несчастного, я оглядывался. Кафель на стенах здесь знал о крови все: о том, как она течет и брызжет, о последних толчках сердца и затухающей пульсации вен. Мелкие капли, косые потеки и жирные разводы – на этом полотне рисовала сама смерть.
Кровь засохла и на хирургических инструментах, на всем, чем можно резать, рвать и колоть – на скальпелях, иглах, пилах и клещах. Ими были завалены стол и кушетка. Стеллажи заполнили косточки поменьше, нижние челюсти, банки с языками и волосами, залитыми какой-то желтушной жидкостью. И зубы. Зубы попадались везде, куда ни глянь, как и блестящие кристаллические крошки…
– Сахаро-ок… Оно любит сахарок!
Ликвидатор поднял голову и смотрел на меня единственным уцелевшим глазом, белок казался болезненно серым в ярком ореоле воспаленных сосудов.
– Что ж с тобой случилось, капитан?.. – спросил Сибиряк с содроганием.
– Капитан? – Ликвидатор медленно повернул к нему голову. – Капитан?
– Ну ты же капитан?
– Кто капитан?
– Э-э… Ты вообще хоть что-нибудь соображаешь, родной?
Я только сейчас заметил, что к голым плечам ликвидатора толстой нитью пришиты погоны.
Зоя присела на корточки перед креслом.
– Мы как-то можем связаться с другими Корпусами?
Ликвидатор посмотрел куда-то сквозь нее и моргнул.
– Они знают. Они видели, как он пришел. Пули не берут, все мимо, все! Пули мимо, а огонь хорошо, он не любит огня. Мы поздно поняли. Он убил всех нас, и они это видели.
– Кто «они»? – допытывалась Зоя.
– Они?
– Ты сказал, они видели. Кто «они»?
– Операторы. Они все видели.
– Какие операторы?
Я положил руку ей на плечо.
– Позже расскажу.
«Они знают».
«Они обещали».
Почему мы не придали должного значения словам председателя? Он выглядел слишком безумным. Или наши уставшие мозги отказывались соображать, не брались и представить, что Партия попросту спишет этот килоблок, наплевав на всех его жителей.
– Приносит мужчин. Мертвыми. Потрошит их, заставляет меня смотреть. Однажды я не захотел, и он вырвал мне глаз. Приносит женщин, женщины живы. Их он показывает мне редко, развлекается сам. Я все слышу. Попросил его отрезать мне уши, чтобы не слышать. Через семисменку у женщин раздувает живот, и они умирают. Живот он им лопает, как гнойник…
– Хватит, – отрезала Зоя, и он, как ни странно, сразу умолк.
Я внимательнее присмотрелся к развешанным на лесках обрывкам заскорузлой плоти, очередным трофеям Щелкуна. Они походили на застывшие в пыли плевки, но если взглянуть поближе… Эмбрионы. Даже с натяжкой не назовешь их человеческими: сморщенная полупрозрачная кожа, черные сгустки внутри и слипшиеся зачатки неразвитых конечностей.
– Товарищ командир, можно мы уже пойдем? – попросил Правый, и я не узнал его голоса. Никогда еще при мне он не называл Зою так. Это место и расставание с братом вытянули из него весь привычный задор.
– Отставить, – отозвалась Зоя мертвым тоном. – Мы еще не закончили.
Лазарев уже заправил пленку в фотоаппарат – надо же, я и не знал, что наш ученый все это время таскал его с собой, да не какую-нибудь любительскую «Смену», а вполне приличный «Зоркий», – и теперь трясущимися пальцами пытался защелкнуть крышку. Кортик вызвался ему помочь.
Мы с Зоей и Сибиряком отправились проверить остальные помещения.
– Он не жилец, – тихо сказал нам Сибиряк. – Запущенная гангрена…
Радиорубка будто попала в промышленный измельчитель, ничего из аппаратуры не уцелело. Щелкун не пропустил ни одну кнопку, ни один переключатель или индикаторную стрелку, оборвал каждый провод, выпотрошил и смял корпуса, оставив кучу бесполезного лома из микросхем и транзисторов.
Кабинет командира части выглядел не лучше, там досталось даже мебели. Среди разбросанных окурков из опрокинутой пепельницы на ковре валялись осколки бежевого пластика – все, что осталось от телефона.
– Теперь точно все? – спросил Сибиряк.
В дверях появился Кортик.
– Ребят, вы должны это увидеть.
Он отвел нас в санузел, к пролому в стене позади кабинок. За проломом пролегала жила вертикальной шахты, достаточно широкая – следующая стена была на расстоянии вытянутой руки, – чтобы туда поместился человек средней комплекции, и слишком узкая, чтобы по ней взбираться. Только если ты не левитируешь…
– Думаю, так он сюда попал.
В шахте не хватило бы места для нормального замаха, а значит, Щелкуну пришлось буквально выдавить бетонную плиту толщиною в кулак. Его сила впечатляла и пугала разом.
Кортик, помявшись, сказал:
– Я тут подумал… есть вариант.
«ВСЯКИЙ СЛУЖАЩИЙ ЛИКВИДАЦИОННОГО КОРПУСА ОСНАЩАЕТСЯ ПО ПОСЛЕДНЕМУ СЛОВУ ТЕХНИКИ! БЕЙ ТВАРЕЙ САМОСБОРА СМЕЛО, ОРУЖЕЙНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ПОДСТАВИТ ПЛЕЧО!»
В оружейке нашлось все необходимое, и куда больше. Щелкун обошел ее стороной, оставив практически нетронутой, видимо, пункты связи казались ему опасностью посерьезней. Мы переоделись в кевларовые комбинезоны – даже субтильному Кортику удалось подобрать подходящий размер – и сменили свое «старье», как выразился когда-то Вовчик, на чистенькие Ералаши. Парни ожили, примеряясь к новым игрушкам, повеселел и Правый, представив лицо брата, когда тот получит автомат, о котором всегда мечтал.
Одна Зоя восприняла обновку холодно, она все еще скучала по своей винтовке.
План был прост: дождаться Щелкуна и поджечь наконец преисподнюю.
– Никаких выкрутасов, сложного минирования и секреток. Только один большой бум! До жилых этажей далековато, можно не стесняться.
Глаза Кортика вспыхнули сквозь линзы противогаза.
– Сколько времени тебе потребуется? – спросила Зоя.
– Если мне помогут, минут сорок. Максимум час.
Зоя ненадолго задумалась. Никто не знал, когда Щелкун вернется с вылазки – уже вот-вот или через несколько смен. Но рискнуть определенно стоило.