Олег Самов – Под знаком ЗАЖИГАЛКИ (страница 12)

На следующий день, вернувшись с работы и автоматически забросив рубашку в шкаф, краем глаза замечаешь, что она вываливается обратно. Подняв голову, ты с удивлением лицезришь плоды своего игнорирования изменившегося вокруг тебя социума.

Вся штанга шкафа заполнена надменно взирающими на тебя платьями: повседневными, деловыми, выходными, для особенных случаев, для торжественных случаев, просто которые нравятся (назначение не определено), а также платьями «в возрасте» (тех же категорий, но которым уже больше года). Все полки заняты кофточками, рубашечками, маечками, трусиками, футболочками каких-то микроскопических размеров.

Ошарашенными глазами ты оглядываешь шкаф и понимаешь, что рубашка согласно законам физики действительно должна вывалиться из шкафа, потому что любое тело в пространстве занимает определённый объём. А свободный объём для этого тела был лишь на дальней полке в шкафу, где из переполненной заключенными камеры безучастно смотрели его глаженные черные носки, грустно обнявшись с такими же печальными глаженными футболками.

Ты ещё не знаешь, что завтра тебя ждёт взрыв главного фугаса, который она старательно заряжала своими прелестными ручками весь вчерашний вечер, раскладывая свою амуницию по полкам: в тот самый момент, когда она повернётся от открытого шкафа к тебе, безнадёжно разведёт руками и расстроенно сообщит, что надеть в Мариинку ей НЕЧЕГО!

Это катастрофа! Если мужчина переживает такую катастрофу в своей, ещё вчера личной пещере, его жизнь никогда не будет прежней.

Это сродни атомному взрыву, уничтожившему все самые близкие и родные атрибуты себя самого: носки, забывшие попасть в стиралку и стойко стоявшие с прошлой недели у стены, недочитанные «Записки старого козла» Буковски, радостно встречавшие тебя у унитаза, задумчивый гранённый стакан у компа, который в своей жизни видел хороший скотч, коньяк, бурбон, а в минуты раздумий о судьбах России – и кьянти с хересом, но никогда не видел посудомойку, так как близость бара не давала никакой возможности добраться до кухни.

Ободзинский улыбнулся своим мыслям.

И вновь его мысли вернулись к Лене. «Она классная, – почему-то ему хотелось улыбаться, вспоминая её внимательный, чуть удивлённый взгляд, сопровождавший его выпендрёжное выступление, и сдержанную милую улыбку. – Она отличается от остальных девушек. Да-а-а… Она классная!»

Мысли Ободзинского были свежи. Помыслы чисты. Сегодня был отличный день!..

На третье свидание с Хильдой Ободзинский принёс розу. Обычную красную розу.

Он хорошо помнил, как, оживлённо балагуря в тот первый вечер, они вчетвером вывалились из «Драгонфлая», и он в гардеробе подал Хильде куртку и помог надеть её. Хильда смутилась и покраснела. Урсула удивлённо посмотрела на него. Джимми был остроумен, находчив и чертовски обаятелен – одним словом, пьян. Выходец из Нигерии был основательно занят окучиванием Урсулы, с которой, впрочем, у него так и ничего не выгорело. Всю обратную дорогу они весело болтали. Джимми крутился вокруг Урсулы. Ободзинский рассказывал смешные случаи из российской жизни, правда, по большей части трансформированные им из старых анекдотов. Хильда улыбалась.

Возле кампуса Ободзинский церемонно раскланялся с девушками и пожелал спокойной ночи. Было смешно смотреть на последние потуги перевозбуждённого Джимми, отчаянно трущегося возле Урсулы, которая, казалось, не понимала никаких его намёков о «продолжении вечера в спокойной обстановке с бокалом хорошего белого вина и под приятную музыку». Глаза Хильды впервые стали блестящими и даже выразительными. Она молча посмотрела на Ободзинского, чуть улыбнулась и сказала: «Пока».

На следующий день утром Ободзинский отправил ей смс: «Привет, Хильда! Спасибо за прекрасный вечер! Как насчёт вечером сходить и посмотреть старую крепость Эдинбургского Замка?»

И вот вчера вечером они уже гуляли возле крепости у вершины, шелестящей тёмной листвой, старой замшелой Замковой скалы, где был основан город.

Через два часа они снова зашли погреться в «Драгонфлай». Уж больно приятные воспоминания он оставил у Хильды от той «случайной» встречи в баре вчетвером.

Она пила уже второй свой любимый коктейль «SHAKES ON A PLANE» с джином, зелёным чаем с бузиной и малиной, напоминавший ей о любимом севере, не сводя глаз с Ободзинского. Этот интересный русский, казалось, знал всё и о самолётах, о которых он начал рассказывать, услышав название её коктейля, и об особенностях приготовления настоящих стейков на открытом огне, и о трескучих морозах, о которых из всех обитателей кампуса только она одна имела понятие, и о волнующей истории человечества.

– Представляешь, Хильда, этим стенам уже полторы тысячи лет! Сколько взлётов и падений они видели? Сколько раз этот замок переходил из рук в руки? Он по-прежнему на том самом месте больше тысячи лет и с высоты этой скалы бесстрастно смотрит на нас, как на гномиков, суетящихся у его ног с какими-то «суперважными делами». Когда мы уйдём, он так же невозмутимо будет взирать на наших потомков, и на потомков их потомков… Что он о нас запомнит? А как бы ты хотела запомниться ему? – они медленно шли по дороге, возвращаясь из бара в кампус.

– Счастливой, – улыбнулась Хильда и неожиданно для себя подумала, что это так необычно, когда тебе мужчина помогает надеть верхнюю одежду. Как будто они оказались в девятнадцатом веке. Кавалеры после бала подают дамам соболиные шубы и галантно провожают их до кареты.

Забота со стороны мужчины для женщины очень важна.

Она давно не гуляла с молодыми людьми. А точнее, совсем не гуляла. Одноклассники в закрытом пансионе, где она училась, а потом и однокурсники в университете совсем не обращали на неё внимания. Да и с её, мягко говоря, очень посредственной внешностью трудно было предположить что-то другое. Короткие, прямые как палки светло-серые волосы, уныло оголившие чуть сгорбленные плечи; бесцветные, казалось, прозрачные светло-голубые глаза; рыхлая фигура в, болотного цвета ветровке, сидевшей на ней мешком, в широких чёрных прямых джинсах, свободной тёмно-зелёной футболке, имевшей достаточно времени для досконального изучения тела Хильды, – всё это женственности и шарма ей не добавляло.

Все так одевались – и молодые люди, и девушки. Но одежда унисекс так её маскировала в окружающем северном пространстве, что она становилась просто незаметной для всех. Хильда сливалась как с каменным городом, с серыми мостовыми, так и с ярким корпусами кампуса, с зелёной листвой, с другими людьми и даже с Урсулой. Урсулу замечали все: однокурсники, преподаватели и даже прохожие, идущие навстречу. Они ей улыбались, а Хильду не видели даже стоящие рядом и разговаривающие с Урсулой коллеги.

Маленькая серая мышка с этим смирилась. И вдруг такой видный высокий молодой человек. Этот русский был совсем не похож ни на своего развязного друга Джимми, ни на остальных ботанов-студентов. Его так интересно было слушать. Он такой галантный. Ни одного скабрёзного или похотливого намёка. С ним так хорошо. Вчера в баре он сказал, что оплатит весь счёт сам. А на её попытку достать кошелёк и разделить счёт так сурово посмотрел, что ей стало немного не по себе. И кошелёк тут же спрятался в сумочке. В груди на мгновение накатила тёплая и приятная волна, оставившая возбуждающее послевкусие момента.

– Посмотри, на небе распустились звёзды. Правда, красиво? А ты чувствуешь их запах?

– Да, Хильда, это запах большой любви.

Он обнял её за талию и нежно поцеловал в губы. Она двумя руками обвила его шею:

– Да, звёзды божественно благоухают. Но я их больше не вижу.

– Почему?

– Потому что, когда я целуюсь, я закрываю глаза, – она шутливо ткнула его кулаком в бок и засмеялась.

Она знала, что он небогат. Он был совсем не похож на горластых русских, сорящих деньгами, которых она встречала в Париже у бутиков на Елисейских полях или улице Сен-Оноре, куда она с отцом приезжала два года назад. Там она так и ничего себе не купила, но не из-за цен, в этом проблем при походах в магазин с отцом не было. Она просто не понимала, зачем из-за названия бренда на какой-то тряпочке платить за неё в десять раз больше. Отец тогда остался недоволен тем, что дочь ничего себе так и не купила. Она гладила его по руке: «Папа, здесь всё то же самое, что у нас в Осло, только в пять раз дороже. А кое-что – в десять раз», – добавила она тогда, немного подумав.

Когда вчера они выходили из «Драгонфлай», он опять молча подал и помог ей надеть серую ветровку, вызвав удивлённый взгляд официанта. По пути назад она толком не слушала, что он говорил. Ей просто нравился его голос, его странный ещё три дня назад русский акцент сегодня казался таким милым и тёплым.

И вот сегодня он снова пригласил её на прогулку, и в руке его была роза. Такая необычная для неё красная восхитительная роза. Так бывает?..

…Каждую встречу он дарил ей маленький букетик. Больше всего Хильде нравились полевые цветы, так напоминавшие ей дом. Букетик вереска. Откуда он знал, что она его так любит?

Все уже привыкли видеть долговязого русского с полной нескладной норвежкой. Что их объединяло? Интересные интеллектуальные разговоры? Трескучие морозы на их родинах? Забавный северный акцент у обоих? Тяга к яркому переливающемуся на солнце ослепительно белому снегу? Или полный любовью взгляд светлых блестящих глаз, устремлённых друг на друга? Не знаю.