Олег Романов – Волком выть (страница 4)
– Свержится ведь, ядрён батон.
Намотав куски байкового одеяла, которые и носил вместо онуч, и подвязав концами бельевой верёвки надетые лапти, старик умылся ледяной болотной водой. Сон тут же смыло. Вбив в мягкую почву прибрежья две равные по росту берёзовые рогульки и перекинув через них подобранную перекладину, он достал прихваченный, как и штык, в последний момент из дома алюминиевый, с помятым боком котелок – тоже память о войне с фашистами. Вода в нём сперва окрасилась, словно застыдилась, а изъятая из болота оказалась чистой, как слезинка, и он напился. Вспомнилось вдруг деду, как ходил он в последний, двенадцатый бой под Кёнигсбергом, каждая из предыдущих атак пехотинца могла быть последней. Как едва не задохнулся, но вылез из окопа, засыпанного «тигром» вместе с расчётом «ПТРД», где он числился первым номером. Холодный пот – вот что напомнило дедушке фронт. Из госпиталя вернулся с правой ногой короче на два сантиметра левой, поэтому и косолапил, что кость срослась неправильно. Всё счастье у него – его Евфимушка (Фимка тогда). Если бы не она, давно бы сгинул старый пень. А то вот всё живёт, здоров как бык да ещё к рюмке прикладывается. Старое дерево скрипит от ветра, да не падает! Дед Митя наспех позавтракал чем Бог послал. Дело оставалось за лабазом над тропой снежного человека, которая отыскалась быстро. Ведь запах человека в засаде идёт к хищнику понизу, а вверху хищник его не ощущает, лишь не спи и не шевелись, увидев чудище.
Он быстро нашёл на опушке четыре ровные, без сучков, росшие вблизи друг друга осины и принялся за привычную работу. Пила легко лезла короткими зубьями в осиновое мясо. Смуглое лицо его, сморщенное временем на лбу и заросшее рыже-седой щетиной на впалых огненно-пламенных сегодня щеках, спутавшееся волосы в бороде лопатой, прожитое время в седой голове – всё засветлелось улыбкой. Дряблого (с виду, конечно) старика предстоящая охота превратила в сильного, мускулистого мужика средних лет. Ближе к вечерней зорьке четыре поперечины, настил и крыша лабаза из лапника, как на шалаше, на верху осин были готовы. Маскировать стены из хвороста – плёвое дело. Захваченные из дома гвозди-кованцы пригодились для изготовления длинной лестницы. Так называемая скворечня была готова. Осталось потерпеть в ожидании гостя…
Только сутки томился дед Митя в засаде. Ни сильнейший ветер с порывами, ни зануда-гнойничек дождь не прогнали охотника из доброй скворечни. Все перипетии он вынес с необычайной для его лет терпеливостью. На другие сутки заснул: старость сморила. Приснилось, будто бабка Фима, переживая за любимого муженька (то и дело икал он и корил старуху за это – деньги же заробит), навестила надысь супружника, снабдила его свежими продуктами, которые уж заканчивались, и последними деревенскими новостями. Среди них выделялась главная новинка. Соседка, мол, рассказала ей, что в газете районной опять объявление пропечатано. Писаница эта гласит: кто, мол, обнаружит волосатое чудовище – премия – машина в личное пользование. Хорошо, что пёс днём встретил и привёл старуху к его схрону. Самой ни в жизнь не найти. В полудрёме разбудил его треск валежника и поскуливавший Бука. Приказав умной собаке молчать, дед приготовился к встрече и стал ждать – с сердечком, выскакивающим из груди, и с глазами, чуть ли не вылезавшими из орбит, – и ждал чуда. Небесное светило едва-едва маленьким краешком выглядывало из-за горизонта. Накрапывал нудный дождёк. На голую поляну перед болотом из самой чащуры леса, на чищу, вышел ОН, огромадный, как с темну показалось – под два человеческих роста. С длиннющими космами и посверкивающими глазами. У деда, повидавшего всякого на своём долгом веку, волосы на черепе встали дыбком, а руки, как у алика, задрожали, но лишь на чупидышное время. Как перед «тигром», он быстро унял дрожь в коленях и пальце на правом спусковом крючке. Курки взвёл автоматически. Чудилось, у Букетки пропал лай, и он только открывал и закрывал клыкастые челюсти. Митяй не расслышал выстрелов. Первого. Второго. Обе пулищи попали в голову страшилища. Страшно взревев, исполин рухнул оземь рядом с избушкой на курьих ножках. Не сразу хватило смелости деду спуститься на родную землю с верхотуры. А когда, справившись со страхом, Митяй приблизился к телу, как божий день просветлел его рассудок.
Неслыханных размеров медведь был сражён свинцовыми прутками наповал. Даже мёртвый – с оскаленной пастью и остекленевшими глазами – был он неизъяснимо красив. Выше лопатки чернела рана, кишевшая от опарышей, которую он не доставал языком. Это был раненный браконьерами медведь-стервятник, за которого давно охотсоюз и «ГОССТРАХ» соседней Владимирской области сулил приличную премию. Всё было кончено.
…Вся деревня Медведьево высыпала встречать деда Митяя. Тушищу побеждённого медведя везли мужики на хлыкающей телеге, запряжённой пегим мерином Дружком, с бельмом вместо правого глаза. Йети перестал пугать округу. Больше всех удаче в охоте была рада бабушка Фима. А посудина самогона наконец-то опустела.
– Фимушка, а в Касимов-то позвонили? Али забыли?
– Сообчили, сообчили, Митяюшка. Таперича выручка наша!
Промолчал дед Митя. Плакал так, что нижняя челюсть тряслась. Смахнул слёзы и залез на голбец, а с него – на лежанку русской печи…
Прибывшие утром в сельцо корреспондент и фотограф с местной брехалки разбудили сладко дрыхнувшую в своей постельке бабушку Фиму.
– Дед, дед, подымайся – деньги приехали. Проворонишь барыш-то.
Ни ответу, ни привету – тишь да гладь да Божья благодать. Почувствовав плохое, бабуська отдёрнула печную занавеску…
Волком выть
Каурая лошадка Галёрка трусила по едва видимому санному следу, подрагивая ушами и фыркая, везла не седоков – охотников. Её светло-рыжая окраска кроющих волос с посветлением на конце морды, вокруг глаз, под грудью и животом и потемнение на ногах – осеребрились. В блёстках невесомого инея были также до этого красно-рыжие чёлка, грива и хвост лошади. Хорошая маскировка! В лёгких санках с металлическими лентами-подрезами на полозьях, резной спинкой и с ивовым белого прута постельником, добротно сработанным местным плетуханом для бригадира по прозвищу Зашитво, жившего в Савино, где всех аборигенов звали «азюками», нас двое. Я прихватил сегодня с собой бобыля Никитку Волкова – крепенького мужичка лет шестидесяти, надутого и чопорного, со словно подпаленной бородкой и морщавистым лбом, видным из-под солдатского треуха с лёгкой синцой ворсом, с вдавлением от кокарды. Головной убор ему явно мал, и одно ухо, как у собаки, трепыхается и бьёт шнурком с железкой по бронзовой щеке, а второе заправлено за отворот. «Зипунок» (кто-то подарил укороченную дембельскую шинель с оторванным воротником и без пуговиц этому горе-охотнику, любящему выпить на халяву) его подпоясан сыромятным ремешком, сзади за который засунут топорик. Засаленные стёганые штаны цвета хаки заправлены в седые высокие валенцы с небольшими загибами на голенищах и дерматиновыми заплатами на изгибах. В правом валенце торчит нож, но мне – я обладаю боковым зрением – видна лишь наборная, из разноцветного плексигласа, красивая рукоять. В глазах дедка – то ли усмешка, то ли хитринка, сразу и не поймёшь! Взгляд какой-то волчий. Разговаривает с тобой, а смотрит в сторону. Руки спрятаны в меховые, с белой овчинной опушкой-оторочкой рукавицы. Указательный палец на правой рукавичке в свободном плавании и, как на военной, прошит белым капроном отдельно – видать, уверенной ещё дедовской рукой. Но ружьё он давно пропил.
…Деревня Волково, откуда Никита, носит таковое название потому, что вплоть до конца сороковых годов двадцатого века поодаль от неё находилось некое урочище Волчье. На краю отгибка урочища, от которого мало чего осталось – несколько кривоногих берёзок да жидкие кустари, притулились рубленые домики, подкосившихся от времени. Они с оплывшими стёклами в гнилых рамах и крыты шифером прямо по дранке. Выселки в народе имеют название Вшивая Горка. Да и в основной части деревни – лишь несколько хат из красного кирпича и под железом. Сараюшки сплошь крыты соломой и так низки, как будто специально в помощь жадному и глупому волку. Остальные – из трухлявого дерева. Ткни пальцем – проткнёшь! Появилось здешнее поселение давно, ещё до царя Гороха. По тогдашним законам – коли человек самовольно построил дом, самостоятельно выбрал место для его постройки, сложил в доме печь и затопил её, то домушко автоматически считался законным. Жили в деревеньке, которая даже и сельцом прозывалась прежде, так как в ней работала мечеть, но снесло служительницу культа беспощадное время, а все татары на заработки в столицу перебрались: крайне бедно во все времена здесь людишки жили. Потомки когда-то давно благоденствующего здесь племени мещеряков, имевшего даже свой язык и, говорят, свою письменность, будучи колонизированы Россией, оскудели до такой степени, что напрочь забыли свою культуру, но при этом плохо постигли и русскую цивилизацию. Народ этот, пусть небольшой, в прошлом своём довольно самостоятельнейший, стал умещаться в пределах единственного селения. Промышляли чем Бог пошлёт, как говорится, в том числе и охотой, но какой!..