Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга третья. Киев. В ящике (страница 7)

Нагрузка на Нину возросла многократно, но она все делала быстро и в «охотку», если так можно выразиться – все ее любили, атмосфера в семье была дружеская, у Нины появились любящие родители и сестры.

Первый визит участкового педиатра, точнее детской врачихи, стал прологом к дальнейшим неприятностям. Молодая, уверенная женщина, сняв пальто и не вымыв руки, прошла к Диме, просюсюкала «какой холосенький» и наклонилась над ребенком. При этом стетоскоп, свисавший с ее шеи, которым она так и не воспользовалась, с размаху ударил металлической головкой по голове Димы. Он обиженно заплакал, у Нины выступили на глазах слезы. «Ничего, ничего», успокоила врачиха, «вижу, что ребенок здоровый, пришлю патронажную сестру». Патронажную сестру не помню, но она, в отличие от врачихи, была профессионалом. А врачиху, по фамилии Воронежская, пару лет назад поймали на крупных взятках – она была инспектором санэпидстанции (заканчивала, по собственному выбору, факультет сангигигиены) и должна была сесть и лишиться диплома. Но у нее нашелся способ отмолить грехи – взятки натурой. И медицинское, а за ним и судейское начальство, после «апробирования», ее наказало, но без лишения диплома. Ей запретили работать в санитарной инспекции, т. е. лишили возможности жить как прежде, на широкую ногу. И она вынуждена была пойти на тяжелую и малооплачиваемую работу – участковым педиатром.

Дома Дима пользовался всеобщим вниманием. Все хотели его потетёхать. Помню себя, приходившего с работы усталым не столько от физических, сколько от ментальных нагрузок. Нужно было осваивать большой объем информации и производственных отношений – все для меня было новым – и при этом в короткие сроки. После ужина я брал Диму и ложился на тахту, кладя его на грудь. И мы засыпали. Оба. Я-то тогда готов был спать в любую свободную минуту – в трамвае, например, на что Нина сердилась – считала это неприличным. Как удавалось заснуть Диме, не знаю – он ползал по моей неширокой груди и как-то затихал.

В марте 1965 Таня (тогда десятиклассница) привезла из Белгорода бубу – мою бабушку по материнской линии. Она вынянчила меня, потом Таню, потом Веру – нашу двоюродную сестру, дочь маминого брата Андрея (см. книгу первую [Рог]).

Ей было 78, она уже стала слабенькой. Все равно просила хотя бы подержать Диму на коленях. Дима около года уже начал ходить и говорить. Интересовался домашними электроприборами и мы, «молодежь», это поощряли.

Очень хотел включать или выключать телевизор, но это ему было еще не по силам – ручки переключения[20] и выключения требовали существенных усилий. Когда Дима, только начинавший ходить, после включения телевизора начинал марш к нему, чтобы попытаться на него воздействовать, взрослые «издевались» над ним. Ползунки, в которых он ходил, завязывались у него на плечах «на бантики» и достаточно было незаметно (и коварно – сзади) потянуть за концы ленточек, как ползунки с него сваливались, и он вынужден был их подхватывать обеими ручонками и останавливаться. Его приводили в прежнюю позицию, завязывали тесемки, и он тут же начинал свой марш к телевизору. Тесемки снова развязывали, и все начиналось сначала. Дима понимал: что-то мешает достичь цели, но заподозрить родных в коварстве не мог и сердился из-за неведомых препятствий. Потом буба или мама просили прекратить «издевательство» над ребенком и его отвлекали от телевизора какой-нибудь забавой.

В воскресенье мы делали закупки (очень не люблю киевского словечка «закупались») на небольшом и недорогом Печерском рынке. Ходили мы туда вместе с Ниной и приносили полные десятикилограммовые «авоськи» овощей и фруктов, иногда я брал еще и абалаковский рюкзак, чтобы второй раз не ходить.

В мои обязанности входило также натирание полов – папа приучал меня к нему еще с детства. В квартире деда на улице Саксаганского 31 (см. книгу первую, стр. 51), где мы жили после войны, дореволюционные наборные полы после натирания[21] преображали комнату – она становилась праздничной, несмотря на то, что свободного пространства оставалось не много. На Печерском спуске такого эффекта добиться было невозможно, но квартира становилась опрятнее. Кроме того, уже был электрический полотер с ручкой.

Дима всегда с большим интересом наблюдал за этим зверем и норовил с ним поиграть в догонялки. Убедившись, что кожух полотера не нагревается, я посадил Диму на него, научив держаться за ручку, за которую я водил полотер. Восторгу ребенка не было предела – он ездил на настоящем моторе. Кроме того, он еще выполнял полезную функцию – увеличивал давление щеток полотера на пол, что повышало эффективность натирания. Все наблюдали эту верховую езду с разными чувствами: кто радовался вместе со мной и Димой, кто беспокоился, кто считал, что это до добра Диму или полотер не доведет. Я не предусмотрел одного. На кожухе, на котором восседал Дима, были отверстия для охлаждения мотора. Они были такого малого диаметра, что принести вред человеку работающий полотер не мог. Взрослому человеку, который ведет ручку полотера или ребенку, который держится за нее двумя ручонками.

Дима вполне освоился с ролью всадника и готов был натирать полы каждый день. Он уже держался одной рукой, размахивая второй и крича что-то вроде «ула».[22] Как и все дети, он был любопытным. Однажды, когда ему надоело кричать «ура» он решил исследовать, что будет, если попытаться засунуть палец в дырку. Указательный палец не прошел, водитель полотера на секунду отвлекся, и Дима засунул туда мизинец. Крик, шум, плач, кровь. На мизинце еще долго оставался шрам от пореза. Диму отстранили от езды, а я получил по полной за эксперименты над ребенком.

То, что у семи нянек дитя без глазу, проявилось в конце 1965 года. Я был на испытаниях в Феодосии, Нина поехала в Ленинград на первую после перерыва сессию в институт. Появились мы почти одновременно – в доме был бедлам – происходил ремонт, Димы не было. Впервые видел даже не плачущую, а рыдающую маму, повторявшую сквозь слезы: «Не у…бе…рег…ли!»

Замерло сердце. Нет, Дима был жив. В больнице, в тяжелом состоянии.

Предшествовал этому не вовремя начатый ремонт и наплевательское отношение работяг к жильцам – им почему-то нужен был сквозняк в квартире конце ноября.

Но главную лепту внесла «врач» Воронежская. Она успокаивала маму, что у Димы сначала легкое недомогание, потом, что простуда, потом что-то еще неопасное. Через пару часов после ее последнего посещения мама, наблюдая Диму, забеспокоилась и вызвала скорую. Повезло. Приехала хороший доктор. «Немедленно в больницу – у него двустороннее воспаление легких!». Больница была недалеко – на Цитадельной, скорая Диму туда и отвезла. Мы ринулись в больницу. Туда не пускали, было поздно. Сжалившаяся нянечка сказала, что ему делают горчичную ванну, можно даже заглянуть в окно первого этажа. Ничего толком видно не было, но врачи и медсестры не суетились, вели себя спокойно. Утром нам сообщили, что Диме стало лучше, через несколько дней его выписали.

Это был другой ребенок. Ставший заметно легче, спавший с лица, заторможенный. Уже активно употреблявший первые слова, Дима перестал говорить, и не говорил год. Невропатологи и педиатры в один голос говорили, что кора головного мозга настолько хорошо защищена в этом возрасте, что никаких изменений произойти не может. Мы как бы успокоились, патологии действительно не было, но сомнения о влиянии такого стресса на способности ребенка у меня остались.

В наших соседних пятиэтажных хрущобах на четыре подъезда каждый, у «педиатра» Воронежской в этот год умерло пять или семь детей. Она была на дружеской ноге с их мамами, большинство которых не так давно приехали из сельской местности, обедала и не отказывалась от стаканчика с ними, легко давала и продлевала им бюллетени. Советская медицина была самая бесплатная в мире.

Проблемы с местами в детских садиках в Киеве еще не кончились и нам посоветовали отдать Диму в ясли, тогда в садик он переходил автоматически. И Диму, и Нину было жалко, но мы почему-то не видели выхода из положения, а нанять приходящую няню уже не было возможности – все сельские устраивались на стройки или заводы и через несколько лет получали квартиры на массивах.

В ясли на бульваре Леси Украинки Диму отдали, когда ему еще не исполнилось двух лет. Привыкал он к ним долго и тяжело. Болел, и Нина часто сидела с ним дома – больничные врачиха давала и продлевала без проблем.

Пора вернуться к моим приключениям с работой. Напомню, что в конце августа я получил открытку с просьбой явиться в п/я 153 для переговоров.

Первые месяцы в ящике

Как рассказывал Максим Цветков, они с Глазьевым еще при первых переговорах, а может быть при оформлении, пошли к Пронищеву, который тогда был за главного и на режиме и в отделе кадров. Пронищев посмотрев в паспорт, сказал – что такое? – Олег Абрамович – русский. Тут Глазьев перешел в наступление – «а Вы классика пролетарской литературы Горького читали?» – «Ну причем здесь Мать?» ошарашено спросил Пронищев. «Да я не про нее, родимую. В пьесе «На дне» действует представитель органов (Глазьевч выдержал паузу и Пронищев проникся) правопорядка, околоточный надзиратель Абрам Медведев. Он что, по-Вашему, тоже еврей? А люди нам нужны – сами найти не можете, а тут человек со вторым допуском». Аргумент сработал, и мое дело запустили по инстанциям. Вынырнуло оно через полтора месяца, и у меня возникли трудности с увольнением из «Реле и Автоматики». Они не хотели мне отдавать ни свидетельство о свободном распределении, ни трудовую книжку. Не помню, помог ли ящик, но через две недели меня освободили.