Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 7)
Здание в/ч 87415 — угол Большого Комсомольского и Лугинецкого (справа) переулков
Вообще — то днем ходили с сопровождающими, но офицеры, которые задерживались допоздна, были заняты срочной работой.
Сложность переходов объяснялось тем, что в/ч 87415 — служба кораблестроения и вооружения, включавшая все специальные Управления ВМФ, занимала здание Большой Сибирской гостиницы, построенной в стиле модерн в 1900 г. с электричеством, лифтами, рестораном, славившимся своими пельменями.
В приемной пришлось ждать. Сначала я устроился на диване, по виду старом, но недавно заново обитым. Но мне предложили пересесть на стул. Дежурный офицер куда — то пропал, мне сказали, что в случае чего, разрешат прикорнуть на диване. «Он не простой — на нем Катюша Маслова спала, поэтому бережем». Действительно, Толстой обозначал Сибирскую гостиницу как место действия Воскресения. Наконец, пришел нужный дежурный, и меня отпустили. Не пришлось мне мучиться кошмарами после ночи на диване Кати.
Яркое описание одного рабочего дня в соседнем ГУ — минно — торпедном — приведено в книге [Гусев].
Больше мне с Тынянкиным встречаться не довелось. Пару раз я был на совещаниях в «актовом зале» в/ч 87415 — службы кораблестроения и вооружения, где он сидел за столом президиума. Эти совещания были мне не по чину. Об одном из них, посвященном комплексным проблемам классификации с докладом академика Александрова я писал в [Рог17]. Только позже я догадался, мой вызов без руки Тынянкина не обошелся.
Может быть и хорошо, что я про его предыдущую службу ничего не знал. Карьера у него была стремительной.
В 1941 поступил в ВМУ им. Фрунзе. Будучи курсантом, успел повоевать в Ленинграде и оборонять Апшеронский полуостров в составе курсантской роты. После выпуска в 1944 году командовал БЧ ПЛ на Черном море, принимал участие в захвате румынского флота. После учебы в ВМА в 1954 г. оказался в РТУ (5ГУ) флота под руководством А. Л. Генкина, и прошел там все служебные ступени до зам. начальника. В 1964 году Генкин направил его в в/ч 10729 начальником I Управления, где он прослужил до 1970 года, получив за ГАК «Керчь» для АПЛ пр. 670 («Скат») Госпремию в 1967 году. Научным руководителем разработки «Керчи» был Ю. М. Сухаревский [Рог17]. В 1970 г., перед отставкой Генкина, вернулся в 5ГУ его заместителем, но начальником не стал — им стал М. Я. Чемерис. В 1974 году внезапно умирает в возрасте 57 лет начальник в/ч 10729 С. П. Чернаков. Тыянкин возвращается туда командиром части — за «мухой» — адмиральской звездой на погоны.
Он нравился Горшкову и Котову. (Злые языки Курзенев, [Кур] называли его «царедворцем»).
Через полтора года, получив «муху», Тынянкин перепрыгнул Чемериса — был переведен в заместители начальника кораблестроения и вооружения флота. Котов планировал его в свои преемники. Но вышло так, что сам он, вместе с Горшковым, пересидел предельный срок службы (до 60 лет) на 15 лет (из них пять — законное продление по запросу вышестоящего начальства с утверждением Совмином). Когда Котов ушел в отставку (в 1986 году), Тынянкин уже отслужил три дополнительных года после 60 и назначать его на два года заместителем Главкома никто из новых начальников не собирался.
Адмиралы, о которых речь шла выше, за исключением Чернакова, были долгожителями.
Генкин скончался на 93‑м году, проработав после отставки в 60 лет (ему службу не продлили) заведующим лабораторией в Институте океанологии (ИО) АН до 90 лет.
Чемерис прослужил до 63 лет, прожил до 87 лет.
Котов ушел в отставку в 75 (!) лет. После отставки написал книгу — про деятельность академика Александрова как научного руководителя программы атомного подводного флота и ответственного в АН за решение проблем ВМФ. Умер Котов в 96 лет.
Тынянов ушел в отставку в 65 лет, проработал завлабом в ИО до 90 лет, до сих пор (2018 г.) активно участвует в общественной жизни, является членом редколлегии Морского сборника (в 95 лет).
Еще одна защита
В предыдущей главе я забежал вперед, чтобы не разрывать рассказ о начале «Ритма». Вернемся в 1975 год. Прошел год со дня защиты кандидатской (18.10.74) — из ВАКа (Высшей Аттестационной Комиссии) известий не было. Меня это не беспокоило, но слухи о ее реформе и последствиях приобретали все более зловещий оттенок. «Не приведи господь жить в эпоху перемен» говаривал Конфуций.
Не помню, кто мне добыл «правильный» телефон ВАКа, по официальному номеру не отвечали. Я спросил, как продвигается диссертация. Назвал фамилию, дату и место защиты — Большой Совет ИК. Попросили перезвонить позже и второй раз ответили, что такой диссертации у них нет. «Как нет»? — «Не поступала». Поехал в Институт Кибернетики, к начальнику первого отдела. Тот вызвал сотрудниц и сообщил, что у них диссертации тоже нет. Мне стало даже смешно. «Потеряли сов. секретную диссертацию»? — «Разберемся». По их виду они не очень — то обеспокоились. Попросил нашего начальника первого отдела Снежко прозондировать там обстановку и напомнить им, что за утерю такого 300-страничного документа можно (хотя и маловероятно) получить от 8 до 13 лет. Через день диссертацию нашли. Вызвали из декрета ставшую молодой мамой сотрудницу, год назад оформлявшую стенограмму и протоколы защиты. Она нашла готовую год назад к отправке диссертацию. Чуть ли не с нарочным отправили ее в Москву.
Сочли возможным извиниться. Да, год назад нужно было носить конфеты и надоедать каждый день.
Лет в 12 я прочел знаменитые мемуары А. Н. Крылова [Кр]. Там описывался случай, когда по совету опытного юрисконсультанта отправили какое — то предписание или судебное решение, не устраивавшее ответчика, в котором упоминался г. (господин) Петропавловский, «по принадлежности» в г. Петропавловск — Камчатский. Обратно оно не вернулось.
О поступлении моей диссертации в ВАК мне сообщили открыткой. Через два месяца меня туда вызвали. Оказалось, диссертация будет рассматриваться на экспертном совете. Такой чести «удостаивались» обычно только соискатели докторской степени (да и то не все). Я терялся в догадках — что же могло произойти? Кляузы, случавшиеся в 11 отделе, когда восемь лет назад косяком пошли защиты по буёвой тематике? Тогда у многих были персональные претензии к тем, кого допускали к защите. Об этом не хотелось думать — на материал диссертации никто, кроме меня, претендовать не мог. В нашем отделе такого вроде бы не водилось. Обиженная Таня М. из ИК? — Об этом расскажу позже.
Может быть неверно понятая «инсценировка» защиты, где с несколько неуклюжим юмором обыгрывалась защита, выставлявшая диссертанта, как, впрочем, и оппонентов, в сомнительном свете? Эту сценку под две бутылки «Киндзмараули» мы разыграли с Инной Малюковой в лаборатории на следующий день после защиты. Туда пришли и те, кого я не приглашал. И им могло что — то не понравиться.
Реформа ВАК строжайше запрещала банкеты — были случаи отмены решений о присуждении степени.
Но, по присловью Жени Тертышного, в жизни все не так, как на самом деле. Причиной оказалась реформа ВАКК53.
Для подготовки к разбирательству в ВАК нужно было искать в Москве спокойное жилье. Не хотелось повторять опыт Саши Резника, готовившегося к защите в АКИНе, когда ему приходилось освобождать номер на несколько часов под вечер, чтобы его сожитель мог поразвлечься с очередной девушкой [Рог17].
Родители попросили жену папиного друга по институту Макса Ритова — Валентину Васильевну принять меня. Макс умер несколько лет назад, не дожив до 60. Не помогла и профессия жены — она была доктором медицинских наук, профессором. Квартира была недалеко от центра, в отличие от купавинского пристанища, где жили родственники Нины. Кроме того, папа надеялся, что В. В. сможет рассказать мне о ваковских обычаях. Этого не случилось, хотя процесс общения ее диссертантов с руководителем мне довелось увидеть. Я очень благодарен В. В. за приют и заботу. Она заботилась обо мне, как могла. Я никак не мог понять смешочков круга ее знакомых, включая папу, которые называли ее «эталоном» К53.
Об обстановке в ВАКе коротко рассказал мой руководитель Борис Григорьевич Доступов. До этого общался я с ним редко — он почти сразу переехал в Москву, профессором кафедры вычислительной техники и кибернетики Академии Генштаба. Помню, как удивлялся, видя его полковничью шинель, сиротливо висевшую среди генерал — лейтенантских, и генерал — майорских, принадлежащих даже не профессорам, а старшим преподавателям других кафедр.
К сожалению, наше общение с Борисом Григорьевичем не было интенсивным, даже на последнем этапе перед защитой. После переезда в Москву он хотел отказаться от руководства, но я его уговорил — он мне был нужен и полезен при любой степени участия. Кроме того, я получал удовольствие от общения с ним.
Борис Григорьевич являлся для меня примером порядочности и интеллигентности. Хотя я для него являлся скорее обузой, хотя и необременительной, он остался «руководить» мной, так как понял, что иначе мне будет хуже. Руководителя в Киеве я найти не мог — чего стоили попытки найти «ученых», которые хотели бы разобраться в тематике диссертации [Рог17]. Проблемы я решил сам, но, как говорил наш заваспирантурой Хобта, соискатель без руководителя, как дама без шляпки (вариант — без чулков).