Олег Раин – Остров без пальм (страница 4)

Папа сидел на террасе за столом, сгорбившись, выложив на скатерть костлявые руки. Мне показался он сейчас до обидного маленьким – чуть ли не карликом в сравнении с тем же Бизоном. Врачам – им ведь большой рост не обязателен, а папа был врачом. Я даже всерьёз озадачилась: может, дело и впрямь заключалось в росте? Мама всегда обожала мускулистых гигантов – даже журналы с атлетами на обложках покупала. Любила перелистывать их не меньше дамских буклетов. А я эти журналы от неё прятала. Возможно, таким образом заступалась за отца. Только она снова покупала – и не жаль было денег!

Я присела рядом, взяла отцовскую кисть, точно проверяла пульс. Он вяло пошевелился, но руки не отнял. Был, наверное, не против, чтобы его немного поутешали.

– Ты не переживай! – вздохнула я. – Не надо так переживать.

– А кто переживает? – глухо отозвался он. – Никто и не переживает.

– Я ведь вижу: переживаешь.

– Значит, зрение нужно проверить. Зайди как-нибудь ко мне в кабинет… – отец скривился. – Думаешь, не вернётся? Ещё как вернется! От таких толстосумов всегда рано или поздно сбегают.

– Он ей давно нравился, – зачем-то сказала я.

– Да ну?

– Я подарки видела. Сначала ожерелье, потом пара колечек, кулон… Она в коробочку из-под мармелада прятала, иногда примеряла. Думала, мы спим, – вставала и примеряла.

В глазах отца блеснул недобрый огонёк.

– Жаль, ружьё не выстрелило, – пробормотал он.

– Это я его разрядила.

– Ты? Вот, значит, как… – он не удивился и не выразил возмущения. Принял как факт. И огонёк в его глазах снова потух. Теперь он смотрел не на меня, а куда-то в неведомое. Помаши рукой перед глазами – не заметит.

– Ожерелье… – он брезгливо шевельнул губами. – Подумаешь, камушки! Да через год-другой купили бы камнерезный станок и нафуганили этих колечек-кулонов сколько угодно. Камней друзья бы прислали с Кара-Дага.

– Ты же знаешь, она никогда не любила ждать.

– Правильно, а сама собиралась часами!

Папа ничего не уточнял, но я, конечно, сообразила. Он говорил о тех редких вечерах, которые мы пытались провести совместно, отмечая чьи-нибудь именины в кафе или ресторане. Последний раз Глеб не выдержал и уснул прямо на террасе. Я тоже успела перепачкать свои новые брючки в саду. Очень уж долго мама красилась и подвивалась.

– Не понимаю… – отец покачал головой. – Уйти с таким ничтожеством! И зачем? Куда? К бирюлькам и тряпкам? Что она делать-то у него будет? Телевизор с утра до ночи смотреть?

– Вообще-то они на курорт собирались. На Карибы, кажется… – я не защищала Бизона, просто старалась быть объективной.

– Карибы… Что там ей – в этих Карибах?

– Там море.

– И у нас море. Даже два моря сразу: слева – Чёрное, справа – Азовское!

Тут он был прав. Мы жили на Таманском полуострове – в аккурат меж двух морей. До Азовского – два километра, до Чёрного – около девяти. Не сказать, что близко, но и не далеко. Раньше на выходные мы обязательно всей семьей выезжали на одно из побережий, устраивали пикники, купались, дурачились, ели фрукты.

– У нас акул нет, пап, – вспомнила я. – Только катранчики – и те меньше дельфинов. И ресторан в посёлке всего один.

– Ресторан… – отец поморщился. – В этом всё и дело. Ей же наряжаться надо. На людях красоваться! Ёлочка, блин! И чтоб обязательно под руку с каким-нибудь дешёвым франтом.

– Он не дешёвый франт – дорогой, – снова ляпнула я. И тут же поправилась: – Хотя, конечно, все относительно. В Москве он, наверное, был бы обычным середнячком.

– Я бы таких середнячков… – отец не договорил, хотя и без того было ясно, что он намеревался сотворить с ними.

– Больше всего Глебушку жаль, – вздохнула я. – Как он там будет с ними?

Подул ветер, виноградные листья отозвались сухим невесёлым шелестом. Солнечный свет загулял, заискрился, по-новому расцвечивая нашу «малахитовую шкатулку». Я вдруг представила себе, как брата высадят из джипа, как он впервые окажется в чужом доме, в незнакомой обстановке. Наверняка, заплачет. Надо ведь руки мыть, зубы чистить, а он и дома-то эти дела не очень любил. У нас на него обычно покрикивал папа, а там вместо папы окажется Бизон. И не кричать, наверное, станет, а рявкать. Все равно как на своих подчиненных. И бедный Глебушка, конечно, перепугается. Станет торопливо чистить зубки, мылить ладошки и хлюпать носом возле умывальника…

Я и сама хлюпнула носом. Очень уж живо мне всё это представилось. И братика стало жалко прямо до колик в животе.

– Ничего, он у меня ещё попляшет, – процедил бедный папка. – И Наталья сто раз пожалеет, что поменяла меня на эту тусклую жабу…

– Хоть бы Глебушку не обижали, – пробормотала я. Голос опять стал противным и скрипучим, но отец меня не услышал. Мыслями он был где-то в своём воображаемом мире, где измышлялся план чудовищной мести. Но я-то знала: всё бессмысленно. Ничего он Бизону не сделает. Тот владел пятью магазинами, двумя плодовыми садами и огромным стекольным заводом. Что-то там ещё у него было, о чём мы даже не слышали, и всё это мама называла империей. Горделиво так называла. Как будто, в самом деле, готовилась принять из рук Бизона императорскую корону. Да и почему нет? Корона ей тоже очень бы подошла. И наверняка, она воображала себя золушкой, которую наконец-то заметил местный принц. То есть, её-то заметил, а нас почему-то нет.

Мне представилась рука Бизона, тянущаяся к красивому, украшенному завитушками пирожному. Пирожным была, конечно, мама, а мы сидели на нем, точно мухи. Рука брезгливо машет, сгоняя мух, пирожное вздымается к губастому рту…

Выскользнув с террасы, я взяла своего двухколёсного мустанга и выкатила за калитку. Оглянувшись, помахала папке рукой, но он не пошевелился, – так изваянием и продолжал сидеть за столом. Мне даже подумалось, что я машу рукой не отцу, а своему вчерашнему дню. Дню, в котором у меня было всё – родители, братик и будущее.

***

Велосипед у меня был всё тот же – битый-перебитый «Салют» дамского типа – без рамы. Машинка, не сказать, чтобы лёгкая, зато с обновлёнными, почти горными колёсами. «Ш-шапованными», как говаривал Глебушка. Скорость всего одна, но тормоз надёжный – педальный. Может, есть велосипеды получше, но я привыкла к своему «Салюту». Между прочим, с ним я тоже научилась разговаривать, и он частенько мне отвечал. Честно, честно! Так оно и было! Я вообще очень понимаю людей, что разговаривают с любимыми предметами. Пусть называют таких сумасшедшими, но по мне так они – умнички! Потому что цветы от подобной душевности расцветают пышнее, деревья растут быстрее, и техника у «сумасшедших» хозяев тоже работает дольше и без поломок. Более того – я почти не сомневалась, что стоит мне разлюбить свой велосипед, сказав хоть раз бранное слово, и он тут же расстроится, а после начнет разваливаться на составные части. Только вот ничего подобного у меня и в мыслях не было, и маленький мой мустанг о двух колёсах и семидесяти двух спицах служил мне верой и правдой.

– Ну что, куда поскачем?

«Мустанг» едва заметно качнул колесом вправо. Конечно, он читал мои мысли, да и трудно было не прочесть – обычно у меня получалось одно и то же. Бизон с мамой и Глебушкой, конечно, повернули налево, двинувшись по трёхрядному шоссе, я же покатила своим привычным маршрутом к морю.

Небольшой рывок до кирпичной водонапорки, а там крутой сворот к диким холмам. Этот путь меня всегда привлекал – песочно-жёлтый, игриво-вертлявый. Не то дорожка, не то тропка, – сразу и не поймёшь. Даже ширина у этой дорожки была повсюду разная – точно у наглотавшегося лягушек ужа. И подобно ужу, она извивалась, убегая в заросли, приглашая за собой, дразня пугающими тайнами. Конечно, катить по асфальтовому шоссе было не в пример легче, но и скучнее, разве не так? И машины там обгоняли бы мой «Салют» на каждом шагу, а я не люблю автомобили. Они плодятся, как городские осы. И так же назойливо гудят справа и слева. Вас то и дело обдает жаркой волной, и велосипед превращается в ползущую по дорожной обочине мошку.

Люди почему-то не понимают, но очень скоро машины действительно победят человечество. Совсем как в жутких фантастических фильмах. И будет вокруг ядовитый, обезлюдевший мир. Только ржавые громады заводов, вставшие на прикол корабли и миллиарды брошенных на дорогах автомобилей.

Здесь же, на тропке, все обстояло иначе: машин не было вовсе, а я неслась точно всадница на коне одна-одинешенька. На подъёмах велосипед мой качало из стороны в сторону, он натужно поскрипывал, норовил каждую секунду остановиться. Но под горку картина менялась: мой мустанг пускался в звонкий галоп, а у меня от скорости захватывало дух и высекало из глаз слёзы. «Давай же, Ксюх, крути педали!» – с уханьем покрикивал велик и в самом деле подскакивал очень даже по живому – совсем как необъезженный жеребец. Я только успевала приподыматься над седлом. И тоже вопила. Посёлок-то позади – никого моими воплями не удивишь. Справа прилёгшими отдохнуть верблюдами-великанами тянулись лохматые холмы, слева – гигантскими наконечниками копий в небо целились пирамидальные тополя с кипарисами. Заслышав велосипедный «галоп», дорогу шустро перебегали хвостатые ящерки, а от обочины стремительными вертолетами в воздух взмывала саранча. Иные красавцы пролетали по десять-пятнадцать метров. Я тоже с велосипедом на мгновения подпрыгивала, однако соперничать с саранчой, конечно, не могла. Увы, не было крыльев и чего-то ещё – возможно, самого важного для подобных полётов. Иногда на крошечные секунды оно словно являлось ко мне, и тогда велосипед подлетал особенно высоко, парил некоторое время в невесомости, но потом всё равно бился колёсами оземь. При этом он тоже досадовал и явно тосковал по крыльям.