Олег Приходько – Горсть патронов и немного везения (страница 22)
— Не помню, — посмотрел вначале на Шерифа, потом на меня. — В июне дело было, забыл… Где-то на берегу… Розы Люксембург… дом не знаю. Деревянный такой, одноэтажный.
— По какой статье сидел?
— По сто пятьдесят шестой, часть пятая.
Вопрос был вовсе не праздным. Меня сразу удивило, что Ямковецкий — судя по его действиям, хитрый и скрытный человек, который ведет большую игру с Майвиным, — поставив на кон собственную дочь, обратился за помощью к такому трусоватому олуху, как этот Рыжий. Статья предусматривала наказание за нарушение правил торговли.
— Почему он к тебе пришел?
— Он меня пару раз на зоне крепко выручал. Я у него вроде как должник.
По паспорту Рыжему было сорок пять лет. Рыхлый, нетренированный, с расшатанными нервами, он поначалу петушился в запале, а теперь потух. Я догадывался, о чем он думает: если Ямковецкий узнает, что он раскололся, его постигнет участь Рябчика. Жалости к этому дерьму у меня не было никакой: только что он пытался меня убить и, вне сомнения, сделал бы это, если бы умел стрелять.
— Кто такой Матюшин? Чья машина?
— Знакомый одолжил.
— Пистолет тоже его?
— Нет. Бугая.
— Рябчика Бугай задушил?
— Да не знаю я! Не было меня там!
Я намотал на руку его галстук, заставил встать.
— Врешь, сволочь! Ты же Рябчика с Бугаем на это дело подписал, велел им мой адрес выяснить! Докладывал Ямковецкому, что Илона в сыскную контору обращалась? Говори, тварь, докладывал?!
Он хрипел, мотал головой, скрипел зубами от злобы и бессилия.
— Нет… нет… я не… диспетчеру…
Я поймал себя на том, что нервничаю и задаю ненужные вопросы: конечно, он сообщил мои координаты, отрабатывая полученные сребреники! Видимо, у Ямковецкого в отношении Илоны были серьезные намерения, и Рыжего он знал слишком хорошо, чтобы посвящать его в подробности их отношений.
— Слушай меня внимательно, Рыжий! — тихо, но внятно сказал я, не ослабляя удавки. — Сейчас ты позвонишь этой диспетчерше и скажешь: охрана у Илоны из пяти человек; трое в квартире, двое во дворе, но самой ее там нет. Майвин перевез ее в гостиницу «Байкал». Запомнил? «Бай-кал» — есть такое озеро.
Я отпустил его, вынул из кармана телефон и набрал номер, потом приставил к его животу пистолет:
— Одно слово лишнее — кладбище рядом.
Само собой, я не собирался осквернять Гольяновское кладбище, где был похоронен мой лучший друг Петя Швец, убитый такими же наймитами, как этот.
— Я слушаю, — раздался в наушнике старушечий голос.
У Рыжего в зобу дыханье сперло. Он нервно теребил ворот порванной рубахи, безмолвно шевеля губами. Пришлось прижать ствол плотнее.
— П-передайте д-для Да-авыдова, — стуча зубами, шепотом сказал Рыжий: — Д-двое во дворе и… трое в доме. Ее там нет… ее увезли в «Байкал»… эт-то озеро такое…
Ствол придавил ему живот и уперся в позвоночник.
— Гостиница, — подсказал я сквозь зубы.
— Гостиница, — повторил он.
В трубке что-то затрещало, я подумал, что это храпит старуха диспетчер, усыпленная скучной репризой Рыжего.
— Все записано, — неожиданно бодро доложила она после паузы. — Позвонит Давыдов — я ему передам.
Я спрятал трубку, вернул ему паспорт и деньги.
— Пошел в машину! — развернул за плечо и подтолкнул к «Жигулям».
Он покорно направился за овальным световым пятном; ноги его ступали нетвердо — трудно было поверить, что меньше часа назад он, размахивая заряженным пистолетом, бежал от меня с проворностью зайца.
Когда он наклонился, чтобы сесть в искалеченную машину, я ударил его по шее и, подхватив под мышки, усадил за руль. Удар был рассчитанно слабым, чтобы перед тем, как отрубиться, Рыжий успел допить оставшуюся водку. Что он и сделал — прямо из горлышка, непосредственно из моих рук.
Я позвонил по 02 и сообщил об автомобильной аварии в национальном парке «Лосиный остров» с северной стороны Гольяновского кладбища.
9
Одно из величайших достижений отечественной демократии выразилось в появлении ночных магазинов — в этом у нас с напарником разногласий не было. Ненастной сентябрьской полночью мы вошли в гастроном, купили большой полиэтиленовый мешок и набили его всяческой снедью, чтобы в ближайшие двое суток к этому вопросу не возвращаться.
Пока на плите жарились антрекоты и варились спагетти, я вымыл Шерифа в ванной, успел вымыться сам, пройтись по паркету шваброй и вытереть пыль. Потом мы устроили праздничное застолье, по-братски поделив еду: он уступил мне свою порцию виски, а я в его пользу отказался от копченой косточки.
Праздник увенчался звонком Валерии.
— Как вы там, мужики? Справляетесь? — спросила она.
— Сказать честно?
— Попробуй нечестно — у тебя все равно ничего не получится.
Я помолчал на пару франков. В доме напротив погасло последнее окно. За каждым из этих окон жили люди — счастливые и не очень, но, во всяком случае, никто из них не был несчастнее меня в эту ночь. Оттого, что моя жена была далеко, оттого, что ночь для меня превратилась в день и я вынужден был бодрствовать, когда все мои друзья спали, наконец, от одинаковой с Шерифом пищи, от общения с найденышем, поисков никуда не пропадавшего кавалера, от вчерашнего налета на псарню я чувствовал, что превращаюсь в собаку, почти физически ощущал, как по всему моему телу прорастает шерсть и мне нестерпимо хочется выть на луну.
— Ну ты же без нас справляешься! — позабыв о привычной шутливой интонации в наших разговорах, чужим голосом ответил я. — Нас тебе вполне заменяет твой сраный Париж! Тебя с твоим консерваторским образованием вполне устраивает роль гувернантки и апартаменты дворницкой в доме чиновника департамента по атомной энергии Боннэ. Зачем иметь собственного ребенка, когда есть чужой? Ты же у нас диссидентка, тебя не устраивает Москва, которая в последние годы отличается от Парижа разве что большими свободами. Здесь тоже круглые сутки работают магазины с теми же продуктами, которые ты покупаешь в маркете на Елисейских полях. Только здесь они дешевле. Я понимаю — у Боннэ есть повар, прачка и уборщица, а здесь тебе пришлось бы стирать, убирать и готовить самой. Я понимаю, быть литовской полькой в Париже лучше, чем быть русской в Москве, и мужа-детектива с сомнительной репутацией лучше любить издалека. Можно позвонить ему раз-другой в месяц, а все остальное время проводить в обществе блистательного наследника комиссара Мегрэ Марселена и не допущенной в «Гранд опера» «звезды» Виолетты Абиджан. Мы справляемся, Валерия. Вчера справились с китайским притоном, сегодня — с двумя рецидивистами. Вот только с поклейкой обоев сложнее — они все время недовольно морщатся и не совпадает рисунок.
Я ждал, пока она переварит то, о чем я думал целых полгода, но что впервые сорвалось с моего языка. А все из-за этого мохнатого трезвенника, отказавшегося от бурбона: если бы и этот продукт мы разделили поровну, меня бы так не развезло. Хотя как знать, как знать — может, я еще буду благодарить его за это.
В трубке было слышно, как шелестят франки, улетающие в черную бесконечность.
— Что с тобой? — тихо спросила Валерия. — Ты заболел?
— Нет. Я в здравой памяти и твердом рассудке, как никогда.
Ночь пронзили гудки отбоя. Я сварил густой кофе, наполнил японский термос с небьющейся колбой, купленный проездом в Цюрихе (сейчас таких термосов в Москве — пруд пруди), и отправился в свое бюро.
Главное лекарство от тоски — постоянная занятость, а для того чтобы быть занятым как можно больше, нужно как можно меньше спать. В три часа ночи я развел клей, раскатал на досках рулон обоев и принялся за работу. Я понял секрет: для того, чтобы бумага прилегала плотно и узор на отдельных полосах совпадал тютелька в тютельку, нужны три вещи: ночь, одиночество и желание от него избавиться. За три с половиной часа, напевая «Из Франции два гренадера», я справился с работой, над которой мучился полторы недели. Когда стремянка, доски, обрезки, ведро с клеем, кисти и прочее, что не имело отношения к будущему бюро, было вынесено прочь, я вымыл паркет, окно, двери и, стоя посреди офиса, мысленно расставил столы с компьютерами, определил место для оружейного сейфа, прикинул, куда посажу секретаршу.
Здесь не найдется места для зеркала в бронзовой раме, не будет софы и журнального столика с рекламными проспектами дизайнерских фирм, никаких кофеварок и самоваров — здесь не засиживаются и не отдыхают, здесь получают информацию, оружие, необходимую аппаратуру и уходят работать. Я, два агента и секретарша; три надежных маневренных автомобиля, режим работы — круглосуточный. Самый простой способ разбогатеть: не жрать ложками икру и не носить костюмов от Юдашкина, если у тебя на это нет денег.
Я превращался из собаки в бизнесмена.
Кто-то постучал в дверь кулаком. Такой стук в половине седьмого утра не предвещал ничего хорошего, но уж и на том спасибо, что не стреляли.
10
На пороге стоял мужчина за сорок, в фуфайке, надетой на несвежую клетчатую рубаху. Невысокого роста, с хемингуэевской бородкой и такой же длины волосами на голове, он смотрел на меня колючими черными глазами. Взгляд его не был ни добрым, ни злым — скорее изучающе-любопытствующим. От него пахло крепким табаком, может, даже махоркой. Жилистая загорелая шея с остро выступающим кадыком, морщины у глаз и в уголках губ, благородная седина и какая-то тяжеловатая, мужицкая основательность в осанке не позволяли причислить его к разряду бомжей, но судя по рваным ботинкам военного образца, не чищенным как минимум неделю, мятым, неумело залатанным на коленке штанам и еще чему-то из области непередаваемых ощущений, он был недалек от этого.