Олег Постнов – Антиквар. Повести и рассказы (страница 33)
Бок коробкá пустил дым, комната зашаталась от всполошившейся тени.
– О, да тут и свеча есть, – сказала Лика. – Правда, дурацкая…
Она выкатила на стол зеленый шар с фитилем, до тех пор погрязавший в вазе, и зажгла его. Шар загорелся с заминкой. Николинька меж тем был уже возле полок.
– Вот это тут по квантовой механике, – говорил он, тыча пальцем в стекло и извинительно улыбаясь. – Это, конечно, все популярные, да, все, но я –
– Слушай, – сказала Лика, – мне как-то зябко… после зала.
Она села в кресло с ногами, натянув ночнушку себе на колени. Николинька в затруднении повертел головой. Ему, наоборот, было жарко и хотелось говорить.
– Скажи, – спросила она. – А ты знаешь, что такое дом терпимости?
Он засопел удивленно, с видимой неохотой отходя мыслью от книг.
– Терпимости, терпимости, – повторил он. – Нет. Там что-то терпят?
Она кивнула.
– Там продают девочек – на время. И они терпят, когда их любят.
Как видно, он такой возможности не ждал.
– А… зачем? – спросил он, нахмурясь.
– Потому что нельзя же всех их заставить. Некоторых нужно купить. Деньги – одна из сил. Впрочем, конечно, кровь надежней… – Она перебила себя. – А у твоего отца есть подружка?
– Есть, – он стесненно кашлянул.
– Ах вот как! я не знала. Она красивая?
– Кажется… кажется, да.
– А тебе какие нравятся?
– То есть как?
– Ну – темные, белобрысые, рыжие? Или какие?
Он еще больше смутился. Она усмехнулась.
– Ладно, не буду. А сколько ей лет?
– Кому?
– Подружке твоего папы.
– Двадцать два, – ответил он тотчас. – И шесть месяцев.
То, что касалось цифр, он знал всё в их доме.
– Ага. А мне шестнадцать. И девять месяцев. – Она чему-то рассмеялась. Потом вздохнула. – Жаль, что завтра уже уезжать… В эту санаторию. Скучища там, наверно… – Она примолкла, но тотчас хлопнула ладошкой об стол. – Ну ладно, всё. Слушай. Я тебе буду сказку рассказывать.
Поняв, что книг ей показать не удастся, Николинька с сожалением отошел прочь от шкафов и сел на койку в углу. Свечка коптила, пуская грязные капли по зеленым бокам.
– Так вот, сказка, – сказала Лика. – Есть сказка про то, какую песню поет паук своим мухам. Но… – она помедлила. – Это страшная сказка. Я тебе лучше расскажу другую – про сверчка и цветы. Только ты внимательно слушай. И не усни – договорились? Так вот. В одном саду росло девять цветов. Они вместе были как радуга. Их звали… – Лика вдруг завела глаза и стала быстро, шепотом бормотать: – Асанда, Гисанда, Люмина, Кларина, Изильда, Лорена, Сонора, Солита и Нико. Они были все сестры, – объяснила она. – И в этом саду жил сверчок. Он был их кузен – двоюродный братец. Он всех их любил. Днем он старался не петь, чтоб его не поймали мальчишки, а когда наступала ночь, он выходил на лужайку к цветам и принимался наигрывать на своей свирели. А в доме жил одинокий садовник – это он-то и вырастил те цветы, поливал их и холил изо дня в день. Но вот однажды к вечеру на западе собралась гроза. Солнце кануло в ней. По небу летели огромные тучи, и гром гремел так, будто где-то в горах случился обвал. Ветер качал кусты и деревья, а дождь налил лужи по всему саду. Но цветы ничего этого не боялись, так как у них были крепкие стебли и корни глубоко в земле. Боялся один сверчок. Но он спрятался под крыльцо, а потом, когда дождевые ручьи доползли и туда, а дождевые черви завели там танцы, залез в дом к садовнику. Тут он обсох и согрелся и уже совсем было думал запеть, как вдруг в дверь постучали. Гроза как раз разразилась в полную силу. Садовник тотчас открыл, ибо был человек добрый и набожный. Открыл – и отпрянул в испуге, такая прекрасная девушка вошла к нему в дом. Она не сказала ему, кто она и откуда. Но так как бедняжка промокла, то он тотчас принес ей сухое платье, усадил к огню, накормил, а ночью уложил спать на перину под теплое одеяло. И конечно, не мог налюбоваться своей гостьей. Он так ее полюбил, что наутро, когда солнце блеснуло и она собралась уходить, встал перед ней на колени и предложил ей руку и сердце. Но она в ответ лишь качала своей милой головкой и улыбалась ему. «Что же мне сделать, чтоб ты осталась со мной?» – воскликнул тогда садовник в отчаянии. «Только одно, – сказала она. А голос у нее был нежен, как полевой колокольчик. – Исполни это, и я стану твоей». – «Но что же я должен исполнить?» – «В твоем саду, я знаю, растут прекрасные цветы. Срежь их и свей для меня венок. Этот венок будет свадебный дар. В нем я стану твоей невестой». Садовник опечалился. Ибо он очень любил цветы, и ему жаль было их резать. Он замолчал, опустил глаза, а когда опять поднял их, девушки уже не было. Сверчок, который все слышал (так как провел всю ночь в доме), поспешил в сад и рассказал цветам о том, что случилось. Долго молчали в ответ цветы. Наконец самая старшая, Асанда, сказала: «Вот уже август, и мы скоро завянем. Но это не страшно, ведь мы не цветы, а феи. Осенью мы уйдем туда, откуда пришли весной. Но мы отплатим нашему доброму хозяину за все, что он для нас сделал». И так и случилось. Садовник вдруг стал богат, знаменит, как ученый и как поэт, и написал много прекрасных и умных книжек. Ибо фея удачи и фея славы, фея молодости и фея силы, фея поэзии и фея знаний – все были с ним. Только их нельзя было видеть. Одна лишь младшая – Нико, фея женских сердец, ничем не могла помочь ему. Ибо он любил ту чудесную незнакомку, а та была злой волшебницей Эритой, и Нико была не в силах смягчить ее черствое сердце. Любовь мучила бывшего садовника все сильней и сильней. Прекрасная незнакомка не уходила из его души, и даже Солита, фея забвения, была тут бессильна. Сердце его разбилось, и настал день, когда он сам захотел уйти навек из своего прекрасного сада. Тогда Сонора, фея смерти, освободила его от уз, и две птицы спустились за ним из выси. У одной были перья железные, а у другой золотые, и они понесли садовника вверх, в ту тьму, которая соткана из света. Все девять фей горько плакали, а потом решили отомстить злой Эрите, хозяйке человеческих тел. И они забрали у ней то, чем приворожила она когда-то ночью садовника: ее красоту. И она стала безобразна, как ее сердце. С тех пор, в отместку, она ищет людей таких же злых, как она, и делает их прекрасными на вид. Но их легко распознать, ибо феи не любят их и не дарят им своих подарков. А красоту Эриты они хранят у себя. Их верный братец сверчок поет по ночам под окнами у людей и дает феям знать, кого из них любят и чтут люди. За это феи шлют людям дары. И если сверчок их попросит, они могут дать – на время – и красоту Эриты: тем, кто любит их всех – так, как любил садовник. Но это редко бывает.
Лика умолкла. Николинька тоже молчал.
– Откуда такая сказка? – спросил он потом.
Лика вздохнула.
– Не все ли равно? Есть, да и ладно.
– Хм, – сказал Николинька глубокомысленно, – это не простая сказка.
– Не простая.
– Да, – он улыбнулся и нахмурился – так именно, как этого боялся его отец. – Это сложная сказка. А что же она значит, а?
– Вот ты подумай, и тогда поймешь. А то можешь пойти и попросить своего сверчка о чем-нибудь… Вон он, под ванной.
Она вдруг поднялась, оправив ночнушку, и как-то робко повела плечом.
– Знаешь, – сказала она, – тут холодно… Но все равно: я хочу в зал.
И снова будто услышала что-то.
– Ну – ну пойдем, – согласился Николинька. – Там, может быть, будет теплей. Да, да, вот именно: там может быть и теплей.
– Не болтай ерунды, – оборвала его Лика. – Там
– А… а зачем? А? – Он уставился на нее сквозь очки.
– Я там не все разглядела. Пойдем, – сказала она твердо. – Я тебе все объясню.
Она охнула, прижав пальцем фитиль.
Они вышли в зал и остановились у входа. Лика молчала, глядя перед собой, и Николинька рассмотрел во тьме, что от движения воздуха слегка колышется челка у ней на лбу.
– Как странно, – сказала она. – Этот дом принадлежал раньше каким-то аристократам. Веранды не было, а был герб – над входом, меж двух колонн из волнистого мрамора. Быть может, тот самый. Потом… все прошло. Исчезло. А теперь вдруг мы. Вдвоем, здесь. Почему? Странно. – Лика мотнула головой. – Вон та дверь, – сказала она, – вон, за роялем; это куда?
– Не знаю, – сказал Николинька шепотом. – Это ведь не наш дом. Та дверь закрыта, заперта. За ней, кажется, комнаты. Пустые…
– …И темно-прозрачные окна под вечер, – Лика кивнула. – Да?
– Наверно. Я там видел осиное гнездо на окне. Но вообще мы туда не ходим.
– Вот как! И ты ни разу не пробовал заглянуть в них? Ни разу? При твоем росте?
– Нет. А зачем мне?
– Зачем-то надо, раз уж ты здесь, – сказала Лика. – Осиное гнездо… Ты знаешь, что он называл их осами?
– Кого? – не понял Николинька.
– Мертвецов. – Она сама вздрогнула.
– Кто называл?
– «Кто»! Да Берия же, кто еще! – Она мелко дрожала. Черты ее обострились, глаза замерли, она вглядывалась куда-то в мглу.
– А почему осами? Почему? – спросил Николинька робко.
– Я этого не знаю. Но думаю, потому, что они жалили его – после смерти. Он умел узнавать, кто скоро умрет. Я тоже умею. Хочешь, я тебя научу?