Олег Постнов – Антиквар. Повести и рассказы (страница 27)

– В Варну? – просипел я. – Но как же. Без паспорта и без… – Тут я смолк.

– Ага, сам догадался! – засмеялась она, и мой чёрт поджал хвост. – Поехали, к ужину нужно вернуться.

И я оказался посреди жаркой, залитой солнцем площади, окруженный кольцом выступавших из зелени островерхих двухэтажных домов, прямо перед огромным, черным, без единого окна собором, изваянным точно из одной гигантской глыбы, из черного куба Малевича, но без намека на модернизм. Второй ярус, под барабаном, был строго четвероуголен, и каждая грань прорезана насквозь огромным православным осьмиконечным крестом. Светла перекрестилась с поклоном, и мы вошли в собор.

Конечно, кресты наверху и служили ему окнами: сумеречный свет оттенял два роя огней по сторонам алтаря. Кроме воска, пахло ладаном, старинным деревом и камнем, и так как я любил русские церкви, нимало не веря в Бога (просто не думая о Боге: это был не атеизм, а неведенье, внебожье), то ощутил и сходство и разницу: запах был не совсем тот. Чем он отличался, я не мог бы сказать, но вот перед аналоем располагался прилавок со свечным ящиком, нательными крестиками и иконками: в России я никогда не видел что-либо подобное прямо посреди храма. Тут, однако, был предустановлен свой смысл. Справа от торговли, наклонные, как горные пастбища, лежали под стеклом Страсти Христовы, писанные в манере икон с житием. Глубина моего невежества была столь велика, что я, будучи в состоянии прочесть славянскую вязь на иконах, едва лишь знал, о чем идет речь и что́ именно сами эти иконы представляют. А потому увлекся их рассматриванием, хотя вначале они казались мне похожими на обыкновенные комиксы. Однако сцены распятия были представлены так натурально, с такой почти католической жестокостью, что я был потрясен и уж тут по-настоящему испуган. Светла между тем купила несколько свечей и теперь ставила их: одни с левой стороны, другие с правой. Я тогда не знал, что это означает. Но, глядя, как она крестится и говорит молитву, сообразил главное: этого никто не должен был знать, как и про очередь на «Оверлук». И тут же услыхал, как мне почти шепотом говорит то же самое дьякон. Священника не было, и он торговал за прилавком. Вдруг я осознал, что, кроме нас троих, во всем храме нет ни души. И еще: что я понимаю его слова.

Болгарский язык кажется простым лишь тем, кто никогда его не слышал. Его написание лёгко, но произношение сбивает с толку. Словно бы давнее турецкое владычество запечатлелось в нем. Если к этому прибавить различия в жестах, то трудности живого общения можно себе вообразить. Однако теперь я обнаружил, что как-то успел за прошедшие дни понять и запомнить несколько слов и фраз, тотчас помотал (а не покивал) дьячку головой и, тоже шепотом, сказал, осмелев, что знам вси́чко, ня́ма да ка́жа на ни́кого: «все знаю, никому не скажу». Должно быть, я где-то ошибся или произнес не так, поскольку он улыбнулся было, но сразу прогнал улыбку и сам тоже отошел. Я снова посмотрел на Христовы Страсти.

– Господи, как это ужасно! – шепнул я Светле, стоявшей уже у меня за спиной. Потом мы вышли на площадь.

– Оказывается, ты знаешь по-болгарски! – весело сказала она: я заметил, что в храме она была очень серьезна, но теперь опять улыбалась.

– Да где уж там! – вздохнул я. – У нас дома есть маленький болгарский словарь. Так вот в детстве я его изукрасил пляшущими человечками и кривляющимися рожицами: если пустить страницы веером, получается кино.

– И ты его читал?

– В том-то и дело, что нет! А теперь сам себе кажусь таким человечком… и особенно этой рожицей, когда пытаюсь не то что сказать, а хоть бы понять, когда говорят вокруг другие.

– Но ведь тебе нравится понимать?

Мы уже перешли площадь. Кроме трамвая, непривычно узкого и маленького, прозвеневшего мимо нас, кругом, как и в храме, никого не было. Все словно замерло в этом странном месте, только ушедший трамвай все позванивал и побрякивал вдалеке.

– Нравится, – кивнул я. – И мне вообще здесь нравится. Особенно сейчас. Только… только как-то очень тут невесело – сам не знаю уж почему. Наверное, храм…

– А мы вообще невеселый народ, – сказала вдруг Светла, вновь перестав улыбаться. – Кроме туристов… Вот, взгляни.

Она показала на стену ближайшего дома. Стена была оштукатурена и покрыта неяркой желтой известкой, к которой, как я уже заметил и сам, были приклеены без всякого порядка какие-то листики вроде маленьких плакатов с бледными фотографиями и строчкой-другой подписей. Больше всего они напоминали объявления на доске «Разыскивается»: некоторые были свежие, другие пожелтели. Я пригляделся к ним – никто не разыскивался. Это были извещения о смерти, их было много, и на этой стене, и на других домах, и среди прочих детские и юношеские лица мелькали особенно часто. Оторопев, я перебегал глазами от одной бумажки к другой и уже забыл, на каком языке читаю: тут-то уж все было действительно понятно. Солнце меж тем так же светило, а площадь и улица были так же пусты. Бог мой, город мертвых! Куда я попал?

– Да, похоже, с тебя хватит. – Светла опять улыбалась. – Но не идти же с тобой на бульвар!

– На какой бульвар?

– На любой. Парадный. Варна – не такой уж маленький город. Туда как раз и возят туристов, а сюда нет. Давай-ка лучше зайдем в парк: там есть фонтан и лавочки. Вот на них и посидим, повздыхаем…

Тут я почувствовал, что страшно устал. Парк, однако, оказался рядом.

– А, я знаю, что́ тебе понравится. – Светла, казалось, готова была рассмеяться. – Сколько раз ты сегодня пробежал вверх-вниз по лестнице возле «Гданьска»? Три?

– Четыре. – Я смутился. – Это я за мороженым…

– Я догадалась. Теперь проверим твой болгарский. Что написано вон на том ларьке?

– «Паста», – послушно прочитал я.

– А что это значит?

– Выпечка… или пирожные…

– Ну, ты не зря листал тот словарь. – Светла и впрямь рассмеялась. – Думаю, они не испортят тебе аппетит: до ужина еще час.

И, как по волшебству, мы оказались на лавочке возле фонтана, причем я уплетал дивные маленькие сладкие рулеты из коробки с откидной крышкой, а Светла держала в руках бутылочку кока-колы. Не верилось, что грустная площадь с некрологами на стенах (а не в газетах) и мрачный черный храм находятся тут же, в двух шагах.

– Светла, – спросил я, – почему ты знаешь так хорошо русский?

Она на миг нахмурилась.

– Был случай выучить, – сказала она потом. – К тому же я училась в Софии, на славянской филологии, а летом подрабатывала в «Балкантуристе».

– Подрабатывала? А сейчас?

– Это последний год. Если только не поступлю в аспирантуру… Ну да это всё скучные темы.

Она явно чего-то недоговаривала, но я не решился спрашивать еще.

Так был побежден коварный «Гданьск» и вздорный «Оверлук». Светла всегда знала, в который день мой отец снова отправится в библиотеку (та, как оказалось, была за одну остановку до площади с храмом), и, если ей позволяли обстоятельства, увозила меня в Варну. Она была мастерица выдумывать развлечения и экскурсии, но не упускала случая показать мне и места «не для туристов». Впрочем, бульвары мы тоже посетили: они тогда вошли в Болгарии в моду и устраивались наподобие московского старого Арбата; или, вернее, старый Арбат, а затем Малую Садовую в Петербурге через много лет отделали в стиле этих бульваров. Ни мне, ни Светле такие новшества не нравились.

Но как-то раз, зайдя к нам в номер, Светла уже не сияла обычной своей, такой милой и успокаивающей улыбкой с ямочками на щеках, а казалась не то расстроенной, не то строгой.

– Нас сегодня ждут в гости, – сказала она мне. – Ты не откажешься быть в болгарской компании?

Я слегка испугался. У Светлы был явный талант не только учить языки, но и помогать в этом другим, так что, почти незаметно для себя, я не то чтобы заговорил, но уже мог слегка болтать по-болгарски. Однако оказаться среди болгар, наверняка не знавших русского, – это было что-то вроде экзамена, тем более что тон и выражение лица Светлы меня насторожили.

– А куда?.. К кому?.. – глупо спросил я, будто мог кого-нибудь знать или, наоборот, не знать. Сам это тотчас понял и поспешил исправиться: – Как это – нас? Меня разве тоже?

– Разумеется, – кивнула она. – Я рассказала о тебе. – («Интересно что?» – подумал я.) – Так что нас ждут обоих. И там будет один… в общем, интересный человек. Тебе его вряд ли случится когда-нибудь еще увидеть.

Ее тон все больше смущал меня, но, как мне казалось, ей почему-то хотелось – или было надо, – чтобы я согласился. Я тотчас согласился. Она облегченно вздохнула, совсем уже устрашив и удивив меня этим, и наконец слегка улыбнулась.

– Тогда собирайся, – велела она. – Форма одежды – вольная.

Я все же выбрал новокупленные (кстати, по ее подсказке) бриджи и шелковую изящную ковбойку. Белые гольфы и белые же кроссовки (уже мой вкус) довершили наряд, который, пожалуй, можно было бы счесть и парадным. Что касается самой Светлы, то выглядела она отлично, но она всегда выглядела отлично, и думаю, так полагал не один я. Я не раз замечал взгляды самых разных мужчин, бросаемые на нее, а что касается нашей группы, то после истории с «профессорским» номером дружба Светлы со мной, тотчас замеченная и явно ставшая темой пересудов, вызвала такую глухую ревность и ненависть ко мне всех подряд, что я старался не показываться нигде один, кроме только книжных антресолей клуба.