Олег Попов – Первый психоаналитик в космосе (страница 4)

— Так я у вас его конфисковываю, — Корягин положил мел в карман, потом выжал тряпку и начал стирать кресты.

Алексей Панченко вскочил с кровати, запрыгал вокруг, размахивая руками и мыча.

Корягин продолжал орудовать тряпкой, не обращая внимания на возмущенного сумасшедшего.

— Ну что вы мычите? Вы ложитесь! Вам волноваться вредно… В нашей стране, знаете ли, свобода вероисповедания, а религиозные знаки, которые вы тут изволили начертать — могут оскорблять чувства приверженцев других вероисповеданий… которые тут… хм… лечатся. В этой психушке одних сатанистов, знаете, сколько?

Алексей схватил блокнот и написал телефон Марины.

Майор кинул тряпку в таз, отряхнул руки, вырвал листок из блокнота и положил его в карман.

— Ты странный какой-то, Коряга! — Бывший сосед, друг детства и юности Корягина Бронислав Петрович Мухачев, по детской кличке Бронемуха, или просто Муха, разливал водку по стопкам. — Раньше сам запрещал об этом тебе рассказывать, а теперь вдруг примчался… Сколько лет… я только в общих чертах… и не знаю даже с чего начать… Хорошо… Давай так… мы с тобой с детства ухаживали за Таней. Так? Так… Потом Таня пренебрегла мной и выбрала тебя. Так? Так. Но я тебя простил… Так?

— Давай дальше.

— Потом за Таней стал ухаживать наш общий друг, Сашка Шаповалов. Он тогда такой демонический был, в беретке, с платочком… И Таня пренебрегла уже тобой. Но у тебя не оказалось столько благородства как у меня, и ты Шаповалова не простил. И Таню не простил… Дальше… Шаповалов Таню бросил. Так? Она уехала в Киев, родила там дочку. И его вроде бы тоже не простила. А ты тогда про них обоих и слышать не хотел. И к тому же ты, злодей, переехал, чтобы никогда больше не видеть старых друзей!

— Ты с ней общался потом?

— Какое-то время… Потом как-то — у нее свои дела, у меня свои… Как это обычно… Потом умерла она. Ну, это ты знаешь.

— Да… А дочку как звали? Она с отцом общалась?

— …Я не знаю, чувак. Мы с ним, считай, всю жизнь на одной площадке прожили, я почти все книжки его читал, но что он за человек — так и не понял. Он, помнишь, с детства был странный, а с возрастом… — Петрович махнул рукой.

— А как умер он?

— Ну как умирают в нашем возрасте? Сосуды, сердце… Я тут видеокамеру купил, осваиваю, ходил на его последний творческий вечер. Хочешь посмотреть?

— Давай.

Хозяин взялся готовить технику.

— Ты про этот случай с Панченко слыхал? — спросил вдруг он.

— А что? — насторожился Корягин.

— Я так думаю, они это придумали… Чтобы сковородки рекламировать, скажи? А чего? Сейчас металлурги на подъеме… Дал какой-нибудь сковородочный король миллион долларов. Начальство Панченко вызывает — на тебе 500 тысяч, чтобы ты из страны сдристнул и сидел где-нибудь тихо, как мышка. И вот все думают, что он в психушке, а он в это время где-нибудь на островах!

— Не исключено.

— А ты бы на его месте согласился за 500 тысяч?

— Муха, лучше думай, чего о тебе в некрологе напишут.

— Тьфу на тебя, мусор. Вот смотри: последнее выступление последнего русского писателя, друга нашей юности!

— Расскажите о своих творческих планах.

— Я сейчас пишу книгу, которая перекликается с романом Льва Толстого «Воскресение». Один молодой человек соблазнил девушку, а потом оставил ее. Прошло много лет, он стал известным судьей, и однажды ему доверили первый в истории суд над зомби. Конечно, суд проходит под пристальным вниманием всего цивилизованного мира, а не как у нас, понимаете ли, обычно. Он, разумеется, с трудом узнает в женщине-зомби ту, которую когда-то соблазнил и бросил. В его внутреннем мире начинается мощнейшая переоценка ценностей, но при этом он должен вести процесс, не может взять самоотвод в такой ситуации. Да, он не беспристрастен к подсудимой, но она ведь, как мы знаем, зомби… Надо сказать, что и она не обнаруживает ни малейшего интереса к нему или к возможному суровому приговору. Ей, как вы понимаете, оба этих пункта целиком и полностью до лампочки. То есть дай ей волю, она, конечно, съела бы судью заживо, однако, он вызывает в ней аппетит не больший, чем любой другой человек в зале заседаний. Кстати, этот момент тоже мучает судью в психологическом смысле. И кроме того, ну каким должен быть приговор для подсудимого зомби, чтобы его хоть как-то взволновать? Очевидно, что это, в большей степени, испытание для главного героя и для общества, в котором, собственно, вслед за выступлениями обвинителя и защитника вспыхивает дискуссия — а виновата ли зомби, ведь ее зомбировали? И как уживаться с зомби, если ее оправдают? Ведь она, как вы понимаете, в высшей степени отмороженная особа. Вот такой примерно пердюмонокль. Все это очень подробно рассматривается в моей книге, в том числе, вот и внутреннее перерождение самого судьи, который готов принести себя в жертву, но, как мы понимаем, для общества это всех вопросов не решает. Вот, в общих чертах, какова главная мысль произведения, над которым я сейчас работаю.

Причем, надо сказать, сначала была у меня мысль написать о суде над Франкенштейном, это более фундаментальная фигура для мировой культуры, однако я этого делать не стал, потому что, в известных обстоятельствах, чудовище Франкенштейна может существовать без убийств, а зомби все время мучает зверский голод, которому они не в силах противостоять. Еще немаловажно — чудовище Франкештейна способно испытывать чувства, как вы помните. Оно мучается, отчего хочет отомстить своему создателю, способно умилиться ребенку перед тем как его убить и тому подобное. А история с зомби — это шоу для себя, как у Федора Михайловича… Кроме того, Франкенштейн не годится, потому что без женщины исключалась бы история мимолетного былого увлечения или, если хотите, любви…. Мне кажется, что я слишком подробно, потому что меня это как-то… хм… хм… интересует. Ну и издатели, опять же, предпочитают, как тут выяснилось, зомби… И еще на Франкенштейна какой-то что ли сложный копирайт… Так что, как-то вот так…

— Теперь вы можете задавать вопросы, — сказал модератор. — Вот вы, молодой человек.

— Да как вы смеете сравнивать себя с Толстым и Достоевским?

— Александр Николаевич, вы можете не отвечать на этот вопрос. Следующий…

— Можно ли использовать в интеллигентной беседе ваше выражение «пососите у слона»?

— Сколько раз? — спросил Шаповалов.

— Три.

— Можно.

…Корягин остался ночевать. Встреча со старыми друзьями приоткрывает какую-то забытую дверцу. Опять же, выпили. Он лежал в темноте, и воспоминания вдруг хлынули яркие, картинками.

…Очень много места в полутемном холодильнике занимали сверток с сосисками и холодец. Авоська сдерживала пирамиду мандаринов. В доме готовились к празднику. Дверца, в которой стояла шеренга шампанского и лимонада, приоткрылась…

Вспыхнул яркий свет.

В холодильник засунули кошку.

Дверца захлопнулась.

Свет погас.

Кошка жалобно мяукнула.

…Лист бумаги в клетку висел на стене дома и озвучивался сам собою фальшивым голосом юного Деда Мороза.

Танька! Ты никогда больше не увидишь свою кошку Зинку, если не будешь дружить с Александром Шаповаловым. Если не будешь, то я увезу кошку на Северный полюс и там подарю другой девочке, которая будет меня слушаться. Еще ты должна больше не подходить к Кольке Корягину, он дурак.

Дед Мороз

Рядом с объявлением стояли жильцы.

— Житья от него никому уже нету. Кошка-то чем ему виновата? — старушка потрясла ручонкой перед мужчиной в мохеровой кепке.

— Уймитесь, мамаша, — поморщился мужчина. — У меня голова кружится.

— Кошка породистая! — старушка убрала руку в карман. — из Болгарии породу привезли… Всякой твари на свете жить хочется… Она же — киска… тварь живая. А вдруг он ее уже умучил до смерти?

— Ерунду, мамаша, не говорите. Он же ребенок, а не зверь.

— Гитлер тоже нормальный родился. А потом пошло-поехало. Начинается с малого, тут лягушку надул, там кошку повесил! — старушка выдернула руку из кармана и снова помогала словам. — И вот, пожалуйста — стал фашист!

— Хватит уже… — мужчина закрыл рот рукой и побежал.

— До Нового года еще вон сколько, а он уже никакой. И-эх, — старушка подняла голову вверх. — Эй! Колька! Сашка Танькину кошку в заложники взял!

Долго звенел звонок. Дверь, наконец, открыли, за ней стояли Коля и Таня.

— Вы чего? — спросил Сашка. — Я спал.

— Родители где? — спросил Коля.

— Ушли в гости. А что?

— Куда кошку дел? — крикнул Колька.

— Какую кошку?

— 3-и-инку! — заплакала Таня.

Колька отодвинул Сашку, пропустил девочку внутрь и прошел сам.

Сашка сидел в кресле, привязанный к подлокотникам. «На руках пиночетовской хунты — кровь тысяч замученных чилийцев…», — бормотало радио.

— Ну что, нашла? — Колька задумчиво смотрел на подушку, в которой были воткнуты иголки с нитками.

— Нету! Нет нигде… — Таня всхлипывала из глубины квартиры.

— Ищи лучше… Саша, в жопе каша, последний раз спрашиваю: где кошка?

— Не знаю никакую кошку!