Олег Попов – Первый психоаналитик в космосе (страница 23)
— Вы… правда… поняли?
— Да о чем вы говорите! И самое главное, знаете что?
— Что?
— Я понял, насколько трагичен ваш подвиг, ваше подвижничество. Когда вы вынуждены быть одиноким на вашем пути! Это настоящий, я бы сказал, самурайский подвиг. Не каждый способен двигать идею без соратников, без учеников, под градом критики заскорузлых умов. Дайте вашу руку! В моем лице вы нашли самого преданного друга и соратника! — он схватил Льва Денисовича за руку. — А давайте споем? Знаете, у Синатры есть такая песня:
— Подпевайте — мааай вэй!
Обалдевший уринотерапевт подтянул.
— Хотите, расскажу, как мне открылась истина? — спросил его Каштанов.
— Безусловно!
— Как вы знаете — действие вызывает противодействие. По закону Ньютона.
— Я в курсе.
— Мы с коллегами планировали, как можно было бы использовать свободные помещения на заводской территории. И я предложил отдать вам механический цех под лекции об уринотерапии. Ведь их пока много, помещений, которые пока не используются. Ну и чего же им стоять, чего же простаивать? Не знаю, почему я предложил это. Скажем, это было как откровение свыше. Но против этого категорически высказался один наш коллега, мы вступили в жаркую дискуссию. В ней, в этом споре, и родилась истина! Я понял, насколько вы были правы! Я вспомнил… как будто у меня в мозгу бабахнуло! Ведь мой дедушка вылечился с помощью уринотерапии от ревматизма, представляете себе? Вы не знали?
— А как бы еще он мог вылечиться? Но кто он, этот коллега? С кем вы вступили в дискуссию?
— Да вы его прекрасно знаете, это Лобанов. А я‑то всегда считал его европейски образованным человеком, правда, с техническим образованием, но оказалось, что и он не лишен мракобесия. Представляете себе?
— К сожалению, да, хотя в некотором смысле это для меня, разумеется, неожиданность. И чем у вас закончилось? Вы, правда, готовы предоставить мне этот цех для просветительских мероприятий?
— Безусловно! Но, к сожалению, вы же знаете, какой вес у нас имеет Лобанов. К тому же в сложившихся условиях, я имею в виду в масштабах даже страны, мы должны все решения принимать коллегиально, этим мы, наконец, и отличаемся от так называемых менеджеров-людоедов. У нас пока не пропал общинный момент, знаете ли.
— Но вы же главнее! — застонал Лев Денисович. — Кто такой Лобанов? А вы ге-не-раль-ный директор! Вы же можете включить рычаги!
— Голубчик, а вы знаете какую ответственность накладывает моя должность на человека с принципами в наше время на моем месте? Я не могу себе позволить топтать чужие воззрения, даже если считаю их неверными, вы понимаете?
— Ну что же тогда делать? Вы же понимаете…
— Конечно, понимаю, я с этого и начал. Я все понял, осознал и тогда мне открылся масштаб вашей просветительской деятельности. Вы из команды Монтескье, Вольтера, Жан-Жака Руссо, Джордано Бруно. А все-таки она лечит!.. Но мы строим гражданское общество, нам нужны горизонтальные связи, а не сверху, знаете ли, вниз… Вам нужно договориться с Лобановым. Если я вас понял, то и он способен. И если вы достигнете с ним компромисса — дело уринотерапии в нашем районе станет делом каждого, кто здесь живет и кто здесь работает. Я просто-напросто уверен в этом. Поймите, мой дорогой! Если вам удалось убедить такого скептика, как я — у вас такой потенциал, что вы горы можете сворачивать!
— Я сейчас же пойду к нему и поговорю!
Каштанов посмотрел на часы.
— Лучше не сейчас. Часа через полтора.
— Почему?
— Он к этому времени узнает кое-что, что может сыграть в нашу пользу.
— Пардон! Не будет ли здесь манипуляции? Не будет ли честнее просто подойти к нему прямо сейчас и сказать все, что я о нем думаю, безо всякой подготовки.
— Я понимаю, что вы хотите действовать как настоящий апостол, потому что масштаб вашей личности… Но поверьте мне, лучше обойтись без острых углов. Для дела! Будьте мягче. Это сложнее, но достойнее.
— Я вас понял. Вы, безусловно, правы. Тогда я подготовлюсь, а через полтора часа пойду к Лобанову и сделаю все, чтобы его убедить.
— Еще одну тему хочу затронуть затронуть в нашей беседе. Дело в том, что, как вы знаете, нам обязательно до осени надо отремонтировать крыши. И нам неожиданно повезло, одна фирма хочет провести у нас торжество. Денег, которые они заплатят, как раз хватит на ремонт, то есть на спасение, так сказать, нашего городка. Ведь можно так сказать? У нас — художники, журналисты и вы! Если мы назовем себя городом — это будет так созвучно, так в стиле эпохи Просвещения! Вы не находите? Но вот Лобанов, он, знаете ли, как большевик уперся и всячески протестует против этого. Он, вероятно, тоже считает, что чем хуже, чем лучше. Пускай, дескать, все обострится, чтобы начали уже хоть что-то решать. И его тоже можно понять, потому что он относился к заводу как к святыне и предпочитает, чтоб он совсем разрушился, лишь бы здесь не проводили корпоративы. Но я вас уверяю, дорогой мой, время идет, и эти методы уже не работают. Однако приходится признать, что и в вашей истории, и в истории нашей с вами страны Лобанов стал настоящим тормозом. Что называется, ни себе, ни людям. Вы знаете, как хорошо я к нему отношусь, но не могу отрицать, что по отношению к вам он поступает не совсем хорошо. Обязательно с ним поговорите! Только на меня лучше не ссылаться. А то он, чтобы заболтать вас, может перевести стрелки на разборку со мной, а ваш вопрос так и не решится.
После того, как завод покинули животные, пропали птицы. Не было ни голубей, ни воробьев. При этом Лобанов специально крошил батоны на облюбованные пернатыми места. Он взял свою супердлинную стремянку и обошел всю территорию. В известных ему гнездах умирали птенцы, родители их бросили. Лобанов решил удостовериться в том, что у него нет паранойи. Он отошел за несколько кварталов, нашел дворовую непуганую кошку, прикормил ее и взял на руки. Кошка вела себя нормально и даже урчала. Сделал несколько шагов… Ничего… Понес… При приближении к той границе, на которой Лобанов видел собак, кошка стала волноваться и напряженными лапами уперлась ему в грудь, а когда он попытался пересечь эту границу, кошка зашипела, выпустила когти, вырвалась и дала деру в обратную сторону.
Лобанов сидел на ступеньках проходной и курил. Пришел Сашка.
— Меня тут пробило. Я жене сочинил стихи на день рожденья, как думаешь, понравится ей?
— Валяй!
— Ей не очень понравится, — сказал Лобанов. — Женщины не любят, когда их с другими сравнивают.
— Пусть пропадают тогда, сочиню какие-нибудь другие, — он присел рядом с Лобановым.
Лобанов рассказал ему про эксперимент с кошкой.
— А давай попробуем хомяков, а? Я сейчас слетаю домой. У меня у дочки в клетке живут. Посмотрим, как они.
— Известно, что будет. Они или убьют друг друга или сами умрут. Зачем тебе это?
— Для чистоты эксперимента.
— И дочку опять же травмируешь…
— А чего ты думаешь? Радиация какая-то? Может, горслужбы крыс потравили как-то? Животные тот яд чувствуют, они ж более чуткие, а мы-то нет. Так может?
— Нет, это как-то связано с этим сраным праздником.
— Ладно тебе, Леш. Я тебя вполне понимаю и разделяю… Но не надо все-таки перегибать. Опять же, вот посмотри, летает муха. Она как летала, так и летает. И ничего ей не делается. Знаешь, что это означает?
— Что?
— Значит, тут только для теплокровных может быть какая-то угроза, но мы ее не чувствуем, потому что, опять же…
— Я чувствую. И я точно это знаю. А ты, если хочешь, бери пример с мух.
— Ну, если это неизбежное зло, чего ты мучаешься? Давай на неделю махнем ко мне на дачу, рыбу будем ловить, пиво пить, а ворота пусть Каштанка открывает.
— Согласимся, что у нас это все уже отобрали, раз и навсегда, да? Теперь это просто грядка для бизнесцентра, а мы никто и звать нас никак? Вот уж хер!
Лобанов продемонстрировал это дело мирозданию, вставая со ступенек, и увидел, что напротив него стоит Лев Денисович. Он пришел, так сказать, для конструктивного диалога, но жест, конечно, принял на свой счет.
— Вы что, говорили обо мне? — спросил он.
— Нет, ты ничего такого не подумай, — попытался успокоить его Сашка.
— Ах, вот как?! И о чем же вы тогда, позвольте узнать, здесь говорили? — спросил он.
— О победе уринотерапии, — Сашка хотел отшутиться, но шутка угодила в самое больное место.
— Вот как! — воскликнул Лев Денисович, обращаясь при этом не к Сашке, а к Лобанову. — Объясните мне, по какому праву вы считаете возможным выносить свой приговор любому начинанию?