потомок, начальствуя в колыбели,
где по закону подошло к звену
отсутствие, я ли в ней сам колеблем —
больше с целью забыться, чем хотел,
в предельный сон, фигурой умолчанья,
звук чуждый поместит меня вначале
так неразборчиво, что лучше бы – пробел.
Зимний мороженщик
Материя, может, какая
сменилась сама
собой, или что, иль синтагма
сменилась ума
простой парадигмою, духом
единым каким-
нибудь или словом, с которым
не важно – бог с ним
иль нет его с ним же: отнюдь
и навеки прощай!
Тут не ипостась, тут иное
и, ведаю, чай,
последнее, чую смущённою
как бы душой…
Как быть, говорю, как-нибудь,
вопрошаю, с тщетой
материи, названной выше? —
да хоть бы и нет!
Что имя? Тут надо иначе,
а времени нет,
синтагма прерывна и зла,
говоря не вполне,
и падает снег, и слова
начинаются с «не».
И я, говоря переносно,
смотрю им вослед.
Мороженщик тает в уме
или падает в снег,
иль падает мимо, в тележку,
без зова, как та…
Мороженщик, водки! Считаю,
зараза, до ста!
Шаги Лепорелло
Ход льда, будь с тобой, хотя б побыть с тобой,
в тяжких льдах дом, бог с тобой, хоть бы две хорды,
скрещиваясь, растянули зал, и всей толпой —
что там? – видишь, видишь эти морды?
Ход сердца в текущих льдах, тебе побыть ещё
тяжче, чем высеять даль в глазные щели.
Щиплет мох рука, и всё, и всё не в счёт,
мимо – грунт, позёмка, щебень, щебень…
Так, ещё б тебе по щелягу платил снежок,
роющий углы в стёклах, ходы в азотной лаве,
где болеет кость и выродок столетних жён
льнёт к пробившей завершённость яви.
Плоть завешена, и ей придётся корм нести
в комнату, где все двунадесять языков,
скрещиваясь, ловят шаг в ходах, в трещинах повести,
льдом залив и взглядом телеса рассыпав.
«И он не обернёт себя на взрывпакет…»
И он не обернёт себя на взрывпакет,
он тот, который нет, которого не надо,
в холодных водах сей реки чуть жи́вый свет,
чуть раненая грудь,
преграда.
А ты, в его костях игравшая лучом,
протоптана, как луг, до своего порога, 
