Олег Палёк – На дне пустыни (страница 11)
– Спасибо за милость.
– Это не милость. Это минимум, что могу. Сохрани себя.
– Что во мне осталось без тебя?
– Береги себя не только ради меня. Ради
Он понял: речь идет о ребенке. Последняя связь между ними.
– Как нам связываться?
– Через офицеров. Я найду способ ответить.
– Хорошо.
– Имба…
– Я здесь.
– Мне жаль, что все так вышло.
– И мне. Но я тебя не отпускаю. Никогда.
– Слышу. – Тишина. Каждая секунда как натянутая струна. – Прощай.
– Не прощай. До свидания.
Связь оборвалась резким щелчком. Окружающий мир тут же наполнился холодной, оглушительной пустотой. Имба стоял неподвижно, сжимая бесполезный наушник, ощущая себя микроскопической песчинкой, которую безжалостный ветер вырывает из привычного укрытия и швыряет в неведомое пространство.
Когда он медленно двинулся прочь, на спине тяжело застыл взгляд Варгаса. В голове эхом зазвучал приказ Лады: «Ни в коем случае не возвращайся в город». В этих словах слышалась не только забота о его безопасности. В них сквозила тревога – паническое стремление сохранить дистанцию, не допустить вмешательства, способного разрушить хрупкое равновесие ее новой жизни. Имба с болезненной ясностью понял: Лада ведет войну не только с внешними врагами. Она увязла в борьбе с собственными страхами, запуталась в сети интриг и обязательств, из которой не видела выхода. Его присутствие могло стать для нее не поддержкой, а тяжелым бременем. Она не рассчитывала на помощь – да и какую поддержку он был способен дать? Только сделать ее слабее, уязвимее. Кроме того, теперь у нее ментальные способности – станет ли она применять их против него? Раньше она пыталась, но тогда это было заботой, а не насилием. Но способен ли вообще тот, кто обладает властью над чужими мыслями, не вторгнуться в личное пространство партнера?
Силы покинули его недалеко от окраины Аванпоста. Имба опустился на обломок пористой скалы, выветренной веками. Песок тут же начал затягивать его сапоги, словно пустыня жаждала поглотить его без остатка. Он снял рюкзак и достал оттуда Черную Книгу. Ее обложка была холодной на ощупь, будто впитала в себя ночной холод пустыни. Лака советовала ему обращаться к этим страницам, когда мир теряет смысл. «В словах предков всегда можно найти опору, даже если сам уже не веришь», – говорила она.
На первой странице был катехизис – краткое изложение Откровения, он же основная молитва бадавиев. Имба прочитал молитву дважды и закрыл Книгу.
Мислав сидел на продавленном диване, в тесном, унылом пространстве студенческого общежития. Над головой висели тусклые лампы, свет которых рассеивался сквозь налет пыли и отбрасывал на стены блеклые, расплывчатые пятна. Воздух был густым – смесь дешевого дезинфектора, пота и электронных сигарет; запах цеплялся к одежде, въедался в волосы. Окно, как и многое здесь, было бутафорией: его матовое стекло упиралось в бетонную стену соседнего крыла, не пропуская ни света, ни надежды выбраться за пределы коробки.
В стороне, ближе к выходу, слышался нестройный гул: кто-то из клириков горячо спорил, кто-то безучастно перелистывал ленты новостей на старых, поцарапанных планшетах. Для большинства из них время текло медленно – дни сливались в однообразие между парами и редкими вспышками событий. Мислав был не из их числа. Раньше его занимала только учеба, построение карьеры: планы, расписания, дисциплина. Но в последнее время неожиданно мысли о политике начали проникать в его сознание, вытесняя прежние приоритеты.
Его отец, Кем Ер, был лидером Сопротивления – об этом Мислав узнал лишь после его гибели. Кемер всегда держал сына в стороне, не посвящая его в свои дела, словно пытаясь уберечь от мира, где неверные решения стоили слишком дорого. Теперь же Миславу все чаще приходилось задумываться о власти и ответственности, о Церкви, которая когда-то казалась нерушимой – и о ее новом лидере, Ладе, чье управление «напрямую» выглядело неуклюжим и навязчивым. Он понимал: истину нельзя вбить внушением, человека можно лишь убедить. Не так давно он пытался работать курьером Церкви, это едва не закончилось его смертью, когда он попал в плен «Освободительной армии». Теперь он пытался сторониться политики, но, похоже, она все равно достанет его.
К нему присоединился Омар – высокий, сухощавый парень, с выправкой, больше подходящей для военного инструктора, чем для студента. Его движения были выверены, экономны, взгляд – холоден, будто он оценивает не собеседника, а цель. Омар называл себя «вечным клириком»: не прошел аттестацию на офицера и предпочел остаться в стенах Академии. По его манере держаться было ясно – он здесь не просто так.
Они говорили тихо, почти шепотом, словно обсуждали что-то постороннее, что не должно касаться других. Темы вращались вокруг политики: новых директив Лады, их противоречивости, сопротивления внутри системы. Омар несколько раз возвращался к одной мысли:
– Со временем все больше людей начинают видеть, к чему ведет эта линия. Не все готовы мириться.
Мислав отвел взгляд, избегая прямого ответа:
– Не думаю, что перемены принесут пользу всем. Слишком много шума, слишком мало результата.
Омар склонил голову, будто соглашаясь:
– Ты видишь больше, чем остальные. Поэтому я и говорю с тобой. К тому же тебя сама Лада выбрала для работы в штабе Церкви. Это не случайно.
Мислав сдержал любопытство, принимая его слова:
– Сейчас не то время для откровенности.
Омар, тщательно подбирая слова, предложил встретиться позднее, на закрытом собрании:
– Есть кое-что, что тебе полезно услышать. Это важно.
Он протянул тонкий листок – на нем была цепочка кодов, схемы обходных маршрутов через заброшенные технические коридоры Академии, куда редко заглядывала охрана. Мислав запомнил маршрут и порвал записку.
Омар продолжал следить за ним – не навязчиво, но достаточно, чтобы Мислав ощущал этот взгляд даже спиной. Его выбрали не случайно: у него был доступ к внутренней переписке Церкви, к сведениям, которые оставались закрытыми для большинства.
Позже, когда гул в общежитии стих, а коридоры опустели, Мислав прошел по маршруту, отмеченному в инструкции. Серые коридоры были пусты, освещенные только аварийными лампами, на полу лежали полосы искусственного света. За каждым поворотом – новая дверь, очередной код. Пальцы дрожали, когда он прикладывал ладонь к сканеру: страх быть обнаруженным боролся с острым возбуждением.
В небольшой темной комнате его ждали трое. Омар – все такой же собранный и настороженный, и незнакомец в маске ИГК, скрывающей лицо. Где-то в глубине угадывался еще один человек, но из-за темноты лицо его было невозможно рассмотреть.
– Я лидер Сопротивления, – сказал человек в маске. – Мое имя неважно. Ты знаешь, зачем мы здесь?
Его голос был глухим, металлическим, как будто проходил сквозь фильтр. Наверное, так и было, если в шланг ИГК что-то засунуть.
Мислав выдержал паузу:
– Догадываюсь. Но хочу услышать это от вас.
Кандан – человек в маске – коротко кивнул:
– Система трещит. Церковь выдыхается. Лада ошибается снова и снова. Необходимо что-то менять. Но для борьбы нам нужны люди внутри системы. Твой отец был лидером Сопротивления и погиб с честью. Я уверен, что сын достоин своего отца.
Омар добавил:
– У тебя есть доступ к секретам Церкви.
– Это опасно, – тихо возразил Мислав. – Цена ошибки слишком высока. Вы уверены, что секреты послужат правому делу свержения Лады?
– Можешь не сомневаться, – убежденно ответил Кандан.
Они не тратили время на эмоции. Обсудили ошибки Лады, последствия для Колонии, четко и по делу. Миславу вручили первое задание: выйти на контакт с контрабандистами «Освободительной армии», наладить передачу информации из канцелярии Церкви. Политика снова затянула его в свои сети.
Глава 6
Долг – это надгробный камень, который родные кладут на могилу твоей свободы.
В Обитель Имба вернулся словно обломок, выброшенный бурей – измотанный, с потухшим взглядом и невидимой тяжестью, давившей на плечи. Воздух родной Обители, густой от влажного дыхания Симбионта и терпкого аромата сушеных трав, казался ему чужим. Он чувствовал на себе пристальные взгляды бадавиев, ощущал незримое, но острое напряжение, сквозившее в каждом сдержанном жесте.
Отец ждал его у люка. Сетер был облачен в новый черный комбинезон бадавия; ткань была гладкой, без единой потертости. Судя по глубокому, поглощающему свет цвету, его никогда не надевали за пределами пещер; это был церемониальный наряд, одеяние для решающих слов. Лицо Сетера выражало сложную гамму чувств: в глубине глаз теплилась тревога, но все черты застыли в твердой, неумолимой решимости.
– Имба, – произнес он, и голос его прозвучал глухо, властно, перекрывая тихий гул Обители. – Ты вернулся. Пора исполнить свой долг перед родом. Ты должен выбрать жену.
Долг… Слово, преследовавшее Имбу с самого детства. Долг перед наставниками, перед Сопротивлением, перед Церковью, перед Обителью. Но этот долг, который отец сейчас возлагал на него – выбор невесты и продолжение рода – казался ему самым тяжким и чуждым бременем. Он всегда был бойцом, человеком действия и быстрых решений. Мысль о том, чтобы навсегда связать свою жизнь с одной женщиной лишь ради появления наследников, вызывала в нем глухую тоску. Теперь Лада, и без того ставшая далекой звездой, окончательно уходила в область недостижимого.