Олег Никитин – Дело марсианцев (страница 8)
Тут наконец самые знатные господа и дамы, возглавляемые губернатором с супругою, составили десяток пар и принялись манерно кланяться и воздевать руки в менуэте. Тихон применил это время весьма творчески – вкусил пирожок с курицей и опорожнил еще один сосудец с можжевеловой водкой.
– Вы никак потерялись, поэт? – услыхал Тихон вкрадчивый вопрос и чуть не поскользнулся от неожиданности на вощеном полу.
Пока он любовался менуэтом и высматривал барышню Маргаринову, вся Манефина процессия очутилась подле него! Кадеты, пажи, наследники несметных состояний и прочие, прочие в обликах пирата, индейца, египтянина, купца и даже кизляр-аги взирали на него с откровенной неприязнью, едва прикрытой масками.
– Я Цирцея, а вы? Может быть, Алкей? Или сам бесподобный Вергилий?
Тога на Манефе была пошита из роскошного глазета. Пусть и несуразно, зато очень красиво.
– М-м… Федр.
«Анакреонт» застрял у Тихона в глотке. Уж если девица Дидимова представляет римлян, и ему нестерпимо захотелось стать одной с нею нации. Недаром же она намеком предоставила ему выбор, назвав греческого и римского поэтов.
– Восхитительно! Так мы с вами соплеменники.
Она в некотором нетерпении покрутила головой, словно отгоняя от себя прихвостней, и вновь воззрилась на Тихона. Новые танцоры тем временем уже почти все заняли места посреди залы и приготовились начать полонез. Музыканты ждали только Манефу Дидимову с ее избранником.
– Олух какой-то, – презрительно молвил кизляр-ага. – Госпожа, позвольте мне составить вам пару.
– Мне казалось, вы танцуете, господин поэт, – не обратив на «турка» внимания, с нотками недовольства проговорила Манефа.
– Да, сударыня, – охрипшим внезапно голосом ответил Тихон и шагнул к ней, отклеившись наконец от колонны, чтобы подставить даме локоть.
На втором же шаге он замер в столбняке, потому как заметил наконец Глафиру, которая торопилась к нему со стороны второй колонны. И что она там делала? Похоже, девушка также увидела, что творится около ее кавалера и как он уже готов увлечь Манефу в центр залы, потому что резко остановилась и уперла руки в бока. Глаза ее в прорези маски сверкнули никак не хуже брильянтов на Манефиной табакерке.
– Ну же, Федр, идемте! Tout seulement de nous attendent[11].
Как в тумане, Тихон прикоснулся к Цирцее и сквозь головокружение от ее духов и теплой близости ее руки, чуть не падая на ослабевших ногах, повлек партнершу к другим парам.
Хвала учителям кадетского корпуса, что вдолбили в Тихона манеры по самую макушку! Ведомый единственно музыкой и чувством такта, почти ничего не видя в окружающих цветных разводах, в которые превратились наряды гостей, молодой поэт упоенно вел даму согласно всем правилам полонеза. Даже ни разу не наступил ей на ногу и не толкнул соседнюю пару, что было удивительно.
– Вы почитаете мне свои новые стихи, Федр? – с усмешкой шепнула ему девушка, приблизив к уху розовые губки. – Только не те, что в столичных журналах печатают, а запретные.
– Неужто басни? – выдавил Тихон при ответном движении.
– Кому басни, а кому и правду, – плотоядно облизнула губы Манефа. – Покажете мне, каково быть вашей Иппокреною?
– Сегодня? – не чуя себя от восторга, спросил Тихон. Сердце его заполошно стучало. – Но как же? Гости, отец ваш, лакеи повсюду… L'enchanteresse![12] Как я посмею коснуться вас, Цирцея?
– Подымайтесь через два часа на третий этаж, когда все упьются и сомлеют. Там и поглядим, на что вы осмелитесь.
Время танца промелькнуло будто мушкетная пуля. Манефа, розовая и слегка растрепанная, манерно поклонилась Тихону и благосклонно приняла ответный поклон, а затем позволила отвести себя к мрачным ухажерам. Там Тихона оттерли от объекта страсти и принудили искать утешение в бокале фронтиньяка.
Так поэт сумел очухаться и здраво рассудить, что нынешняя карусель – что-то необыкновенное, и прежние в подметки ей не годятся. Молодая кровь горячо стучала у него в висках и вообще клокотала в сосудах, требуя немедленных поступков или хотя бы повторного танца.
Однако музыканты дали гостям передохнуть и наигрывали что-то незнакомое, да еще на модных рожках, под которые танцевать было непривычно.
– Так-то вы держите свои обещания, сударь? – услышал он холодный вопрос.
Прямо перед ним стояла Глафира и обмахивалась китайским веером.
– М-м-м… Я честно старался отыскать вас, Глафира Панкратьевна. Поверьте, отказаться было никак невозможно, репутация госпожи Дидимовой могла бы пострадать. Это было бы непорядочно, отказать ей в танце.
Девушка решительно развернулась, чтобы уйти.
– Позвольте пригласить вас на второй танец! – запоздало воскликнул Тихон.
– Нет, я уже приглашена. Но о третьем подумаю…
Пока Тихон разгонял туман в голове, что выражалось в активном распитии вина, карусель вошла в полную силу. Контрданс он не танцевал, а потому благополучно пропустил его, хотя и подвергся активному натиску нескольких девушек, которые в сопровождении мамаш медленно проплыли мимо него.
Тут седовласый Робин Гуд с луком за спиной остановился рядом с поэтом и обратился к нему со словами:
– Прочитал вашу заметку, сударь, с превеликим интересом.
– Господин Берцов? – Тихон узнал писклявый голос Председателя губернской Комиссии о строении дорог. – Вольно же вам увлекаться подобными пустяками!
– Не скажите, – покачал тот головой. – В нашем государственном деле всякие сведения полезны, особливо такого необычного свойства. Кое-кто в купеческом сословии уже подумывает придержать денежки, а не ассигновать их на постройку дорог. Нехорошо получается.
– Я не верю в марсианцев, – убежденно заявил поэт.
– Et est bon![13] Кому они надобны, эти мифические летуны с огоньками? Как бы Государыня внимания на вашу писанину не обратила, вот что меня тревожит. Князь Хунуков уже лично ознакомился и мне свое мнение высказал… Каково тратить его драгоценное время на вымыслы? От лукавого все.
Тихон отставил бокал и постарался привести в порядок мысли, прыгавшие с Манефы на Глафиру, а теперь еще и на проклятых марсианцев. Пришлось для верности потереть виски. Дурацкие лавровые листья ерзали на черепе, отчего нестерпимо хотелось сорвать их и от души почесаться! Даже в парике так худо не бывало.
– Что-то я не соображу, господин Берцов, к чему вы ведете. Вам бы лучше к Матвею Степановичу Толбукину обратиться, это он мне расследовать дело поручил и наказал, каков должен быть матерьял. С него и спрос.
– Господин Толбукин, как бы понятнее высказать, о благе газеты печется и читателей, для него лишь бы страсти возбудить, да общественное мнение взбаламутить. Ишь, марсианцев изобрел!
– А мне казалось, этот достойный человек мыслит государственно, оттого и должность занимает по праву… К тому же люди будто бы видели воздухолет.
Председатель с кем-то раскланялся, отмахнулся от чьего-то призыва и возобновил туманную беседу с поэтом:
– По праву только Государыня на месте, – заговорщицки хмыкнул он. – Прочие же воле ее подвластны и во всякий момент с кресла слететь могут. А что видели, так у нас людишки и чертей видят, как напьются до полусмерти.
Недоброй памяти Антипка Рогачев тотчас всплыл у Тихона в памяти. Чудом этот Антихрист не пожег Епанчин и окрестные имения, мимо со своим «войском» протопал. Отец рассказывал, что крестьян в тот год от него убежало душ двадцать, все как один ленивые пьяницы. Впрочем, сомнительно, чтобы Берцов старался вызвать у собеседника именно такие соображения.
– Ладно, вот вам мнение губернатора Хунукова, сударь, – без обиняков заговорил Председатель.
Как видно, он отчаялся пробиться сквозь тугодумие Тихона. Откуда было ему знать, что мысли и чувства поэта сейчас прямо-таки кипят после мимолетной беседы с Манефой, а все прочее в этой зале кажется ему жужжанием надоедливой мухи?
– Вы в своей заметке положительные аргументы привели, от Невтона и прочих светил иноземной науки. Однобоко просветили, скажу я вам. Так вот надобно и противуположное мнение захватить, от российской науки и духовенства, так сказать. Не все же на Невтонах зиждется, и наши доморощенные ученые и святые отцы прозревать суть явлений могут.
– Так мне надо марсианцев дезавуировать, – догадался Тихон. – Я ведь и Ломоносова цитировал, а не только Невтона. А как же господин Толбукин? Что на мою отсебятину скажет?
– С ним поговорят на эту тему, – заверил Берцов. – Вам же денежки не помешают, сударь? И стихотворение в довесок напечатаете… Приличное, – добавил он многозначительно.
– Я решил оставить стихоплетство и посвятить себя целиком благоустройству имения. От того же лукавого эти стишата.
– Истинно так! Что же, ожидайте с легкой почтой потребные для составления заметки мысли наших сограждан.
Председатель дорожной комиссии наконец угомонился и раскланялся с Тихоном, очевидно довольный своей дипломатией. Особо ему нравился, видимо, намек на определенное мнение святых отцов о срамных стихах Балиора. Вот они с какого бока ухватить решили! Мол, мы все знаем о твоих пиитических безобразиях, так изволь плясать под нашу сопелку и слушать указания.
Такие приземленные думы чуть не выветрили из графа Балиора предвкушение скорой тайной встречи с Манефой. Почуяв опасность этого, Тихон принудил себя забыть о марсианцах и двинулся по зале, чтобы приветствовать наконец знакомых, буде такие опознаются среди переодетых карусельщиков.