Олег Нетово – Критерий мерки (страница 2)
– На выморозку, – ответил один.
– Профилактическую, – добавил другой.
– Ежегодную, – вставил свои пять копеек третий.
– А почему не во двор? – полюбопытствовал я.
– Он только в парадные двери проходит, – ответил первый.
Второй промолчал.
– Козёл, – беззлобно выдохнул третий.
Мы с Лёшей одновременно посмотрели на памятник Незахороненному, что слева от парадного входа, потом на лося… Снова на памятник Незахороненному и снова на лося… Мы могли до хрипоты спорить по поводу художественных достоинств и тайных смыслов «Ёжика в тумане» – но насчет Незахороненного мы были солидарны: пока он тычет гипсовыми, медными и бронзовыми руками по всей розе отнюдь не люксембургских ветров да сидит, задумавшись, по лобным и укромным местам, не будет тебе счастья, тихая моя Родина!
– Мужики, – обратился к культурным работникам Лёша, – а можно мы лося по фэн-шую поставим?
– А ставьте! – согласились культурные мужики, принимая из наших рук фляжки…
В продолжение следующих нескольких вечерних часов редкие прохожие могли наблюдать возле парадного входа музея такую инсталляцию: огромный гипсовый черный засланный дедушка, с ручкой и блокнотом сидя на каком-то полутроне, не вел бдительный учет спешащих мимо на проходную работников завода специзделий, а гипнотизировал испуганно косящегося на него такого же неживого лося… И на оба этих чучела с глубокого черного зимнего неба падал и не таял настоящий снег…
КРИТЕРИЙ МЕРКИ
Песец подкрался раком… Раком Лёшиных легких… Мнительность – вот еще один смертный грех. За полтора года до этого и тоже от рака легких умер его отец, куривший трубку всю свою жизнь. Лёша со старшим братом на могиле бати выкурили по последней сигарете и поклялись курить бросить. Вот зря поклялись. Особенно мнительный Лёша. Потому что черная эта точка засела в мозгу моего друга и через полгода проявилась после очередной флюорографии черной точкой в правом легком. Но до этого полтора месяца его, внезапно похудевшего, лечили от базедовой болезни (!) и я ходил ежедневно ставить прописанные ему внутризаднемышечные уколы.
Потом прошли-проехали мы с ним привычный замкнутый российский онкологический круг: химиотерапия – колдыри-целители – опять химиотерапия – обросшие крепким хозяйством и ушловатыми слугами бодренькие бабки-ведуньи у неведомых «святых» колодцев – все-таки снова химиотерапия… – морг.
И вот там, у «святых» этих колодцев, в апогее солнечного, разнообразно жужжащего, свиристящего, благоухающего и цветущего мира пуще, чем где бы то ни было, боялся глядеть я во влажную – глубокую-глубокую – грусть карих Лёшиных глаз…
Сгорел Лёша быстро. Успел, предчувствуя, женить обоих сыновей. На свадьбе второго беспрестанно кашлял, бодрясь – мне бы, говорил, только
Не буду писать про морг – буднично-циничный… Лёшины белые натруженные ступни не забуду никогда… Похороны и поминки – бессмысленные и беспощадные, как русский бунт и быт – знакомы каждому… Заданная унылость и вежливо пьяненькие фрики на этом заданном унылом фоне… Один на вопрос: «Ну, как ты?» всё твердил: «А хны бы хоть!»… Другой всё приставал ко всем со своим недоумением: «Как это:
– Ага, – буркнул кто-то грузный слева от меня, – «рюмкой стопки»… «стопкой рюмки»…
А я сидел, пил, не пьянея, и плакал без слёз, придавленный осознанием того, что вместо самого близкого друга и единственного потенциального моего читателя у меня теперь – пустота.
«МЫ К КАМЕ ПРИБИТЫ КАМНЯМИ…»
А не было никакого тумана…
Семь дет сидел я, оглушенный и пришибленный, ровно в своем мирке – дом строил, картошку сажал, «Горыныча» в выгребную яму регулярно заливал, собаку выгуливал, скворечник даже поставил – первый в своей довольно уже долгой жизни – ну, чтобы птички полезные там, то, сё… На курятник уже замахнулся… – и на тебе! – захотелось воли, ветра и одиночества!
И повадился я мотаться на Реку.
В будний вечерок забредешь по берегу в местечко безлюдное, закинешь донные снасти, колокольчики к ним подвесишь, костерок разведешь… В тот год весна и лето выдались жаркими, ночевать можно было прям на кучке травы возле огня… Река-матушка блестит отраженной луной,
Давно-давно, в прошлом уже веке, когда не было еще на Каме гидростанций и шлюзов, морозной ночью, предупрежденный добрыми людьми, гнал наш дед из Соликамска вниз по скованной льдом реке повозку с нехитрым скорняцким и домашним скарбом, а с окрестных дремучих лесов скатывались к ним волки – и наша мама, совсем еще девчушечка, вместе со старшими сестренками и бабушкой нашей швыряла в их клацкающие пасти пучки горящей соломы…
Дед, отдышавшись, осмотревшись и устроившись на новом месте, пристрастился к рыбалке, мостки выдвижные сколотил по примеру местных мужиков. Толька с Вовкой еще не родились, Валька – наша мама – была еще мала для этой забавы. А вот Лидка с Зойкой с ним на реку бегали и частенько его облавливали – из-за чего тот шибко злился и клялся их впредь с собой не брать.
По ним, по ним – милым таким и родным – звенит колокольчик, строчит сверчок-пулеметчик, порою ночной невидим…
Между тем старомодный садок мой к рассвету наполнился, а бубенцы на донках все не умолкали. В рыбацких хлопотах и азарте не сразу приметил я эту троицу, шлепавшую в столь ранний час по мелководью – мужчина… мужчина и женщина… Ну, бредут себе и бредут – летом кто тут только не шастает во всякое время суток… Но так получалось, что чем ближе они ко мне подходили, тем яростнее – дуплетом на обеих донках сразу – были поклевки и добыча становилась все крупнее… Отправив очередных «лаптей» в садок, под завязку набитый лещами, стал перезакидывать я снасти – одну, другую… и вдруг услышал за спиной до боли знакомый голос:
Я обернулся.
Передо мной – босой, в джинсах и свитерочке – стоял живой Лёша и улыбался своей фирменной улыбкой.
– Мы ж тебя в костюме похоронили… – только и смог ляпнуть я.
– В костюме
Он сделал шаг ко мне, распахивая руки для объятий… но тут опять взъярились колокольчики на спиннингах – Лёша кинулся подсекать, а я уплыл в глухую темноту…
– Это он от радости, – услышал я Лёшин голос, возвращаясь. – Такой улов сегодня – ого-го!
Увидев, что я очнулся и пытаюсь подняться, добавил:
– Я последних отпустил – складывать некуда! Пора садок-то менять.
Он протянул мне руку – рука была мокрая, прохладная, но вполне себе осязаемая. Отряхнув с меня прилипший песок, он представил мне своих спутников.
– Штабс-ротмистр Александров… Марина Ивановна…
Штабс-ротмистр, вынув изо рта гусарскую трубку, слегка кивнул мне Марина Ивановна молча подала для поцелуя правую руку – левой она то и дело поправляла на шее шелковый дымчатый шарф.
– Вот тебе, дружок, и две первые курицы для нового курятника! – пустив дым носом, приветливо подмигнул мне штабс-ротмистр.
И я снова рухнул на речной песок…
– Ну нельзя же так, Надежда Андреевна! – мягко упрекал Лёша штабс-ротмистра, сматывая удочки. – Оставьте этот ваш армейский гальгенхумор.
– Помилуй, Алёшенька, да какой же он «гальген» – обычный юмор, – мило оправдывался штабс-ротмистр. – Ну, грубоватый, не спорю… И потом: ты сам говорил, что он
– Того – не того… Вы себя-то поставьте на его место: рыбачит себе мужик в тихую радость: крючки, червячки, прикормка – и на те! явились не запылились! Поэт и воин с того света! Ладно, я еще с вами…
– Вот уж запылиться мы никак не могли – это ты, Алёшенька, не подумавши молвил…
«Не будь с вами Алёшеньки, я принял бы вас за ветеранов труда нашей швейной фабрики», – про себя прокомментировал я их добродушную перепалку, вытирая с лица воду, что пригоршнями носила с реки Марина Ивановна. Понимающая усмешка мелькнула в её серо-зелёных глазах, близко склоненных надо мной – мне стало стыдно: не было сомнения – она прочитала мои мысли.
– Спасибо, извините… – пробормотал я, вновь вставая на ноги.
– Так! – весело объявил Лёша. – Пресс-конференция начинается! Кто не желает принимать в ней участие, может покурить где-нибудь в сторонке!
Штабс-ротмистр с Мариной Ивановной послушно присели подымить на сухой топляк неподалеку, Лёша собрал все мои снасти в кучку – не забыл, как это делается. Плюхнувшись на траву возле потухшего костра, он выжидательно посмотрел на меня.
– Как это вообще возможно? – подсаживаясь к нему, спросил я. – И почему именно сейчас?
– На первый вопрос точного ответа не знаю. А на второй отвечу так: Стивена ждали.