Олег Мушинский – Аэлита. Новая волна: Фантастические повести и рассказы (страница 61)

Не то было внутри нашей маленькой компании. Группой это могло быть только в холодном воображении Декана. Катерина оставалась бессловесной с тех самых пор, как я обнаружил, что опять неизвестно которого дня утро и я валяюсь в ее нопалевском номере на постели, она же — неловко сидит в кресле напротив с надкусанной шоколадкой в намертво сжатом кулачке. Свежая царапина на запястье, ключица ободрана до крови — это я хорошо запомнил… Ойлянин Оран тоже был в номере — преданно и яростно молчал, — все и так было ясно. Он, наверное, следил за нею… Зато болтал за троих Гнездович, появившийся в «Нопале», как дух — чуть ли не из воздуха. Оказалось, что нам надо ехать на юг — во-первых, немедленно. И во-вторых, третьих и пятых (половины умозаключений доктора я просто не понимал и теперь не припоминаю) — всем вместе и обязательно на моей «сюизе» — как же иначе! Скорее всего, Лелюкова дурь тогда еще из меня не ушла… Я все время чувствовал, что не вполне своей волей двигаюсь, что-то мычу, совершаю какие-то простые действия.

Да, Катерина, бедная Катерина… я среди часов и минут ухитрялся почти позабыть о том, чего и не знал… но дверь в ее комнату была всегда отворена, и она всегда была там, у наглухо запертого окна, и это видение вызывало каждый раз тоску. Ничего, ничего, говорил я себе и тянул за струну, возвращаясь к подобию единства, — это пока еще отсрочено, потом выясним, кто и чего кому должен…

Теперь — Оран. Этот понятия не имел о Пере, и вообще плевал он на все на свете, кроме грядущих новых рук. С ним все было более-менее ясно: никаких обещаний, разве только в морду… Лео Гнездович, наоборот, был полон нетерпенья, но я много сил прикладывал к тому, чтобы его избегать. Если б я хотя бы вполовину так старался отыскать след Пера, то давно бы уже кайфовал в Варадеро с пустой головой и полными карманами. Но как раз видение Варадеро раздражало больше всего. Восемь лет я работал на Декана, не понимая, в сущности, что и зачем делаю. Неспроста завелся во мне червяк отказа…

Я отдавал себе отчет в том, что взять Перо придется. Но и растил заботливо мысль, казавшуюся почти счастливой: взять-то возьму, но никому не отдам. О ламангарах и говорить нечего, а вот как не дрогнуть перед Деканом… Нужно было искать способ уйти. Мало того — нужно было вместе с Пером исчезнуть. Воспользоваться им я не мог, потому что толком не знал как и зачем. Стало быть, только бегство. Выход не лучший, да и замысел достаточно отчаянный, я это понимал, но с тем большим удовольствием принялся соображать. Я прокручивал в уме наш с Деканом последний разговор, потому что в нем, как мне представлялось, была одна маленькая зацепочка. В составе группы Декан упомянул татуированного. Этим татуированным мог (да и должен был, вероятнее всего) оказаться я сам. Хотя бы потому, что татуировки давно не было… и все-таки она была. Такие игры смысла были вполне в правилах Декана. Но я счел, что в тех же правилах лучше будет притвориться «чайником». Было весьма вероятно, что все мои знакомцы, даже случайные, за все годы службы — сочтены и записаны. Поэтому я решил связаться с человеком из той жизни, что была до найма к Декану. Стереть агенту память и ловко вписать на ее место фальшивку можно только в романе, потому что автору так удобнее. В реальной жизни это просто не нужно. Достаточно среднего навыка перевоплощения. При этом подлинная, изначальная линия, конечно, бледнеет. Но разницу всегда можно ощутить, во всяком случае, я всегда ощущал ее довольно четко. И никогда ею не смущался. Впрочем, я об этом уже, кажется, упоминал… Раньше еще применяли «забывку», но теперь все больше отказываются. Какой смысл в «тотальной» процедуре, если работника приходится неделю кормить через зонд, месяц напоминать ему, как завязывать шнурки, а потом оказывается, что он как раз нужного-то и не забыл… Но я отвлекся.

Итак, некогда был Дракон, Черный Юй. И был мастер, который его сделал. Звали его Марко Симанович, и был он настоящий бандюк и художник. У Марко был сайт в Сети, выставленные там картинки косвенно могли послужить доказательством, что он, во-первых, жив и процветает и, во-вторых, что его не «подсадили» мне в память… В любом случае, попробовать стоило. Мы во время оно были с ним хорошие приятели, и Дракона он нарисовал мне бесплатно, за крепкие руки и бесшабашную голову.

Я рассчитывал через его причудливые связи раствориться в том из миров, который вроде вечно под присмотром и все же умеет прятать надежно. Не факт, что Симанович пальцем бы пошевельнул для Артема Тарпанова. Но для меня прежнего… очень может быть. Я надеялся на это. Отправил ему послание, абсолютно нейтральное, с кратким описанием Дракона и просьбой истолковать смысл. Подписался Тарпановым. Тут весь фокус был в том, что Марко никогда не повторял рисунков, на этом стоял крепко. Пусть сначала призадумается — откуда весточка…

Ожидая, пока Симанович отзовется, я ходил по музеям. В последней, еще в Теночтитлане обработанной порции новостей я выловил слово «хранилище». Я созерцал копченые «тсантсы» в музее Человеколюбия, разглядывал письмена на дисках-календарях в Храме Неба; на выставке современного искусства украдкой даже потрогал эротические композиции Пиленгаса Одудо: на мой взгляд — ничего эротического, какие-то генитальные лабиринты, многочленный фрактал…

И все это было счастливейшим образом далеко от Пера, покуда я не наткнулся в музее Изящных Искусств на Орана и Гнездовича. Музей сразу же вызвал у меня неопределенное подозрение. Довольно унылое здание, одноэтажное, выкрученное посреди парка Юпанки аймарской буквой «зю». Внутри — анфилады безоконных комнат, люминесцентные лампы, припыленные экспонаты в витринах. Старухи в синих кечуанских накидках, носатые, стерегут в углах чинный порядок. Рассматривая в зале малой глиптики связки крохотных божков на шнурах из человеческих волос, я краем глаза заметил квадратную фигуру, рыжие космы и бороду ойлянского живописца. Он вошел в зал, отдуваясь. Постоял, осматривая стены и витрины. Я не хотел с ним встречаться, отошел ближе к проему следующего зала. Оран пристально рассматривал установленную в центре зала уродливую статую Матери Грехов. Я бы тихонько смылся дальше по экспозиции, но тут явился Гнездович. Доктор принялся хватать Орана за плечи, ладонью указуя куда-то по окружности зала. Оран только покачивал головой: отвали, дескать. Гнездович настаивал. Ойлянин вынул руки из карманов, легко отодвинул людоведа локтем и исчез за Матерью Грехов. Гнездович оглянулся и заметил меня. Секунд десять он таращился, как кролик на удава, потом его сняло с места и плавно повлекло ко мне. Деваться было некуда.

— Добрый день. — Гнездович вздохнул, вынул платочек и промокнул чело. — Рад, очень рад, что вы тут… Видали, каков?

— А что?

— Я здесь с нашим другом Гутаном.

— А…

— Ведь лишь бы поспорить… сейчас все равно рисует. Слушайте, Артем, сделайте одолжение… пройдите туда, посмотрите. Просто хочу убедиться. А?

— Убедиться? В чем, Леопольд?

— Он должен рисовать, — сердито отвечал Гнездович. — Руки требуют, и… я потом вам скажу. Когда вы посмотрите.

— Нет. Не хочу. Что я, Орана не видал? Мы с ним в ссоре.

— А я вас и не заставлю лобызаться. Только и всего, что выглянуть из-за этой кошмарной бабы.

Гнездович обнаглел до того, что теребил меня за рукав куртки. Я этого не выношу, это вторжение. Пришлось аккуратно разжать его пальцы, опустить докторову руку «по швам». Гнездович глотал воздух и пучил глаза. Я продвинулся на несколько шагов и заглянул за раскоряченную многогрудую Матерь.

Оран рисовал. Обе руки у него были на месте… то есть все пальцы, ну, вы понимаете… Он, как ни в чем ни бывало, хотя и не совсем ловко, держал в левой ладони блокнот, а пятерней правой руки неуклюже сжимал карандаш. Если не считать этой неловкости в пальцах… не знай я правды, ни за что бы не подумал… Я вернулся и почти с уважением посмотрел на доктора.

— Рисует.

— То-то же. Догадываетесь зачем?

— Пальцы тренировать, это же ясно. Кстати, мои комплименты, доктор, — пальчики с виду как родные…

— Пустяки, — отмахнулся Лео. — Это вас не касается. А вот то, что он рисует! Знаете, Тарпанов, пойдемте отсюда. Надо поговорить.

— А Оран?

— Что ему сделается! Он теперь и сам не оторвется, я не первый день тут с ним занимаюсь… тяжелый он человек.

— Да уж… не легонький. Ну, так что?

— Пойдемте, пойдемте.

Он торопился выйти наружу. Я подумал, что у него, может быть, клаустрофобия, вспомнил Йоша, исцеляемого по частям. Мы прошли вперед, покружили по перекладинам «зю» и выбрались наконец в парк. Накрапывало. Гнездович вздохнул полной грудью. Увял наш бодрый доктор, то ли кислорода было ему мало, то ли заботы ламангарские извели. Или Оран достал.

В парке тут и там стояли национального стиля каменные беседочки. Гнездович затащил меня в ближайшую. Плюхнулся на скамью, вперил в лицо жгучий взгляд, огладил бороду.

— Перо очень близко.

— Знаю, — нагло отвечал я. Гнездович вздрогнул.

— Но вы его, разумеется, не видели.

— Нет.

— Никто его толком не видел. Со времен Бартера… для этого наш ойлянский друг и старается.

— Не понял.

— Бросьте! А если не поняли, так вот… смотрите сюда.

Он полез за отворот куцего пиджачка, вытащил пачку блокнотных страниц.