Олег Мушинский – Аэлита. Новая волна: Фантастические повести и рассказы (страница 58)
Откровенно сказать — не помню, как уж там нас растащили. Как оделся опять в свое — тем более. Начиналось снова все с того, что я стоял у портьеры, прижимая к брови платок со льдом, а карлик, подобострастно хлопая красными веками, умолял принять выигрыш. «На маску, — повторял он. — Берите, текутли». Наконец деньги взяла Катерина. Она была озабоченная и сердитая.
— Ты хоть понимаешь, что нам идти до Тегуана?
— Дойдем…
— Дойдем? Ты? Да тебя ноги не держат! Зачем тебе это понадобилось? Впечатление хотел произвести?
— Дойдем. — Я знал, что делать. Еще оставалась гуарана в кармане рубашки. — Ты только помоги выйти отсюда.
Катерина фыркнула.
— Что? Прикажешь ноги тебе переставлять?
— Нет. Руку дай…
Мы выбрались на улицу. Я отвернулся, вытащил пробирку и проглотил зернышки. Прислонился к стене. Теперь недолго… пока начнет разливаться огонь… не будет ни боли, ни шума в ушах.
— Ну, так лучше. Пошли. Нет, стоп. Ты дала ему десятку?
— Никому я не давала никаких денег.
— Так давай. Я обещал.
— С ума сошел! Собираешься вернуться? Еще пару боев?
Я взял у нее деньги (она все их в руках держала) и двинулся к двери. Дверь распахнулась навстречу, выпустив еще кого-то. Карлик стоял там же, видно, ждал, что я вспомню, — или провожал. Я порылся в пачке, вынул десятку…
— Сиуатль…
Тот, что вышел, обращался к Катерине.
А она замерла. Я видел только, что она растерялась и перепугалась. Турнул карлика с десяткой, захлопнул дверь, во мгновение ока встал рядом с Катериной.
— Что тебе надо?
Он перевел взгляд с Катерины на меня, потом снова уставился на нее.
— Я Квапаль.
Катерина тихонько ахнула. Я положил руку ей на плечо. Квапаль, засунув руки в карманы, молча ждал. За ним подмигивал красным газосветным глазом попугай с вывески. Бедная Катерина! Если это ее красавчик — хорошо ему сегодня досталось.
— Не смотри на женщину. Не пугай ее. Это я тебя искал. Нужно будет поговорить, только не здесь.
— Поговорить? — он отвечал по-ацтекски, и выговор — не городской, врастяжку. — Можно. Почему нет? В Колодец пусть она придет, завтра. Там и поговорим.
Мы дошли до Тегуана, ни слова не сказав друг другу. Катерина смотрела под ноги, как будто считала торцы в брусчатке — у нее губы шевелились. Я просто радовался тому, что идти не больно. Душу я почти усладил и отделался, можно сказать, легко. Вот Катерину только расстроил — это да…
Она молчала и в машине, потом я оглянулся, когда уже совсем рассвело — она спала, оказывается. Вымоталась. Шутка ли — гоняться за каким-то там фантастическим типом из прошлой жизни, а он, извольте видеть, ногобоец — физия в ссадинах, глаз заплывший, ручищи ниже колен… Я усмехнулся и потрогал губу — будет больно. Потом, пока что гуарана держит. На Усумасинта мы минут двадцать ползли еле-еле в пробке, солнце уже поднялось, пора залегать. Я свернул на родимую башню и был у подъезда без четверти семь. В самый раз — парковка уже почти опустела. Катерину я, рассудив по-хорошему, осторожно вынес на руках. Жалко было ее будить, а таких, как она, я сейчас мог нести троих.
Но в лифте она проснулась.
— Тс-с! Спи.
— Артем?
— Спи, спи. Все хорошо.
— Поставь меня…
— Ох, господи. Зачем? Так хорошо спала…
— Артем!
— Ну, ладно… Приехали уже.
— Куда приехали? Мы…
— Выходи. «Кетцаль». Не в гостиницу же было тебя отвозить. Там не поспишь.
— А у тебя?
— Выходной день. Утро! «Никого не будет в доме…» Никто нам не помешает.
— Нам? Что ты хочешь сказать?
— А то, что я сейчас как на массу задавлю! Часов десять. Чего и тебе желаю. Прошу!
— Темно… Ну и запах! Крыс травил?
— Нет. Тут был когда-то фотоцех. Располагайся… вон дверь — ванная.
— Спасибо. — Катерина втиснулась в мою ванную величиной с наперсток. — Вода просто на удивление хорошая, не затхлая! Кто-то мне говорил, что в Теночтитлане — подземные источники…
— Да. И горячие ключи… — я постелил на полу одеяла и набитые шерстью цветные подушки, привернул реостат и оставил только слабенький желтенький свет в углу, — вот так… а ты устраивайся на диване.
— Нет уж. Там, наверное, не то что клопы, а и динозавры водятся.
Я промолчал. Катерина с удовольствием растянулась на одеялах, укуталась в плащ и тут же уснула. Я осторожно поплескал подземной водичкой на разбитую бровь и тоже лег. Гуарановое пламя гасло. Надо было одно зернышко оставить. Забыться, подремать — пока успею… Вечером всех пошлю на фиг… всех, кроме Катерины. Ведь она уже здесь. Надо же — спит… крепко так. Устала, конечно. Я потянулся, вывернул свет совсем, но и во тьме вроде бы все равно различал отсветы плаща: колено вот, а это, значит, зад, и даже рука белеет смутно, потому что старые шторки мадам Квиах никак Солнца не удержат. Надо бы ей плащ поправить… да куда там! От паха до пяток, от подмышек до запястий — каждое мышечное волоконце, каждое поганое сухожилие уже считало свои долгом заявить о себе. В одном положении я не мог улежать дольше двух-трех минут. Диван мерзко скрипел. Пробовал перетерпеть, в самом деле, что такое — мужчина я или вошь? — расслабиться, ровно дышать…
Катерина зашевелилась. Вздохнула. Мне в очередной раз приспичило повернуться на бок. Не хотелось будить ее, я сначала старался все-таки не шевелиться, потом мышцы свело так, что я уже не вздохнул, а просто вякнул.
— Артем?
Я закрыл глаза и притворился сладко спящим.
— Что с тобой делается, Артем? Что такое?
— А… Ты не спишь?
— Нет конечно! Уснешь с таким соседом! То ты вертишься, то стонешь.
— Извини… Спи, ложись… мышцы потянул, это пройдет.
— Надеюсь… Ты бы, может, принял от боли чего-нибудь? Слушать просто невозможно.
— Ты спи, Катюша. Я постараюсь тихо.
— Мучиться тихо? — Она поднялась. Наткнулась на стол в темноте: — Ох… Где свет?
— Зачем? Не ходи там… ложись…
— Ты мне будешь указывать?
В самом деле — ловить ее, что ли? Ведь не буду…
— Подвинься немного.
Я ничего не понял. Думал, она собирается уйти.
— Двигайся. Назад чуть-чуть. Получится?
Я собрался с силами и сунулся немного назад. Она уселась у плеча. Запахло какими-то удушливыми пряностями, потом как бы мятой. Она положила пальцы мне на плечи, и это прикосновение было холодное, влажное, сырое.
— О-о-ох… Это что?
— Лежи тихо. Ты обещал стараться.
— Чем ты меня мажешь?