Олег Мушинский – Аэлита. Новая волна: Фантастические повести и рассказы (страница 31)
— Я была такой, — прошептала Инна. — У меня был ДЦП — детский церебральный паралич. Когда появились эти нанороботы… мои родители собрали последние гроши… малютки-роботы вылечили мое тело… была война… я пряталась в бункере…
Она плакала у него на плече, шептала что-то бессвязное, хватала кривыми руками его узкие плечи.
Оба они были уродами.
Но Ярик вдруг впервые за столько лет почувствовал себя счастливым.
— Спасибо, Инна… — ласково прошептал он.
Она подняла к нему заплаканные глаза.
— За что?
Он улыбнулся:
— За правду… за твои слезы… за то, что ты обнимаешь меня…
Инна улыбнулась сквозь слезы и пробормотала:
— Не будь ребенком, Ярик…
Он посмотрел на старинные электронные часы и тихо сказал:
— Я хочу быть ребенком, Инна… ведь только это и заставляет нас забыть… все эти годы… все это время…
— Тогда тс-с-с!.. Не спугни наше детство… 1:23
2:34
3:45
— Раз-два-три-четыре-пять…
— Вышел зайчик погулять… сколько мы еще так будем стоять, Ярик?
— Сколько угодно, Инн… у нас полно времени…
ПРОБЛЕМЫ НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ
Алекс Тивирский
Заповедник
Привычная толчея городского транспорта. Сотни примелькавшихся лиц. Годы мы ездим так — на работу, с работы. Знаем траекторию друг друга. Этот выйдет здесь, на следующей войдет курносая студентка. А следом — старушенция в развалившихся кедах (кто-то из внуков отдал?). Она таскает эту обувку уже года полтора. И вечные колготы плюс неопрятный платок. И слезящиеся глаза. Рядом примостится мужик — в деловом костюме, но воняет, как грузчик. Ему выходить через две — сразу подойдет к киоску, купит газету, уткнется в спортивную колонку. Дальше я не увижу — в серебряный вагон хлынет толпа. И «томно» задышит в затылок смазливая блондинка (дешевые духи, ядовито-сиреневая помада, затертая сумка). А сопливый мальчишка будет снова лепить кусочек розовой жвачки на сиденье. И кто-то обязательно сядет на этот размазанный кругляшек. Ругнется, попытается отодрать прилипшую намертво сладкую резину…
Иногда в вагоне появляется Кто-то Из Них. Неизменно в очках. Глазеет на нас, хлопая себя по груди — не то восторг, не то недоумение. Поди Их разбери.
Лет пять назад появились у нас. Братья по разуму, чтоб им… Приняли нас в какой-то «галактический союз» — а толку? Мы все равно так и останемся на своей планете. Нас не выпускают. Каждый день сотни, да что там — тысячи звездолетов приземляются и взлетают. Из разных миров. А нам туда хода нет. «Нельзя, — говорят. — У вас тут заповедник. А у нас там дикая жизнь».
Как же, «заповедник». Нашли себе цивилизацию, не тронутую высокими технологиями жизни, и теперь глазеют на нас. Как на дикарей. А очки зачем? Да кто знает? Много слухов ходит. Одни говорят — солнце у нас слишком яркое. Другие думают — это Они так защищаются от местных микробов. Сделали, мол, себе защитные поля и вмонтировали в стекла, чтобы наше сознание не корежить тем фактом, что заразные мы все поголовно. А в очках вроде бы прилично.
Нам не дают это чудо техники. Много чего дали — сотни полезных технологий. Даже летучие вагоны, на которых я теперь домой за считанные минуты добираюсь. Лекарства — любые. Стоит нам только заикнуться — сразу тонны медикаментов. Приборов. Их долбаные специалисты обучают наших, как этим добром пользоваться.
Даже оружие — и то привозят! У Них кое-где настоящие звездные войны бушуют — таких пушек навезли, изверги галактические, уму непостижимо. А очки — ни в какую.
И всегда, что бы где ни заваривалось, поганцы эти инопланетные — тут как тут. Наблюдают.
Смотрят, как мы убиваем друг друга. А потом лечим или восстанавливаем. Их же методами.
Сволочи! Ненавижу их.
Не-на-ви-жу!!!
И Они это знают, чувствуют. Морды свои очкастые от меня воротят.
Еду на работу — обозреваю заспанные рожи. Еду домой — морды те же, но уже усталые. Нормальная фаза проходит где-то когда-то. Только мне ее не видно.
А дома? У подъезда днем и ночью сидит дедулька в залатанном жилете. Сосед с третьего. Целый день в обнимку с радио. Только меня увидит — сразу новости футбола, политики и криминала. Осчастливит двадцатиминутной лекцией и заткнется.
Дверь грохочет, немытое окно цедит мутный свет, грязные ступени — третья с трещиной, почтовые ящики. Все на месте. Ненавижу.
У лифта, как всегда поддатый да измятый, жилец из квартиры с васильковой дверью. Жена покрасила. Чтобы он отличал во что ломиться хоть по цвету. Я прихожу — этот уже нализался. Сидит, пьянь, ждет, когда кто-то лифт вызовет. Сам не помнит, на каком этаже живет. А ползти вверх и искать — лень. Или сил нет.
И так каждый день. Иногда разнообразие в виде соседской кошки, пригревшейся на нашем коврике. Зараза, орет шибко, если ее с лестницы спустить. Но если в окно выкинуть — меньше слышно. Хорошо, ученая стала: как видит меня — удирает.
Возвращаясь к себе, первым делом иду на кухню. Голоден я. Готовит моя неплохо. Но раковина часто полна грязной посуды… Тоже мне, хозяйка… Может, снова ее «поучить»? Помогло ведь в прошлый раз. Вон, еда в холодильнике теперь всегда есть.
И зачем я на ней женился? Впрочем, когда женился, знал зачем. Это после увольнения она изменилась. Выдра зачуханная. Сидит себе на чердаке весь день, солнца не видит. Совсем в вампира превратилась — только по вечерам спускается вниз. Забирался я как-то к ней на чердак, смотрел, что она делает. Идиотка, лучше бы хозяйством занялась, а то ерунду несусветную рисует. Не умеет, а малякает целыми днями. Какие-то фигурки искореженные, рахитичные лошади да больные, битые плесенью пейзажики. Я осторожно намекнул: «не в свое дело полезла», а она разревелась. Двое суток со своего чердака не слазила. Потом я немного напомнил ей о дисциплине. Ну, пришлось, конечно, свозить эту чокнутую в больницу, пару ребер срастить. Но на мои же деньги. Сам заработал, сам и потратить могу.
Зато она теперь каждый вечер спускается. Исправно сидит возле меня часок-другой. Потом — постель. Если мне хочется, конечно. Дальше — не знаю. Может, она спит рядом до утра. А может, снова на свой чердак забирается. Мне без разницы. Мне утром на работу. Некогда о таких мелочах думать…
Поначалу хотел я развестись, а потом решил — ну ее. Снова искать бабу? Они же все одинаковые.
Вон, фифа-бухгалтерша — почти дистрофичка. Ножки тонкие, каблуки-иголки. Движется тебе навстречу — ну чисто конструкция из проволоки.
Только прическа как-то спасает положение. Заглянул однажды к худорбе этой на чай. Ну ничего, постанывает она профессионально. А все остальное — фигушки. Не накормит, пивка не выкатит. Даже поговорить с ней толком невозможно. Так что к бухгалтерше я наведываюсь, если уж совсем припрет.
А образина с первого этажа? Та, от которой муж сбежал и оставил с тремя детишками? Мимо ее двери проходишь — слюной ведь изойти можно — до того вкусно пахнет! И пироги, и борщи, и жаркое!.. Но эту расплывшуюся рыхлятину даже в темной подворотне зажать нельзя. Импотентом станешь.
Как-то забрел я к ней — сумку какую-то помог донести. Она меня булочками угостила. Вкусными. Ну, хотел я отблагодарить ее, как сам понимаю. Она же два года без мужика… Шарахнулась в сторону. Пришибленная клуша…
Оно и к лучшему — до сих пор не понимаю, что на меня нашло?
Нет уж, мне моей идиотки зачуханной хватит.
Захочется хорошо ночку провести — сниму кого-то. А моя выдра хоть и не фигуриста, зато воспитанию поддается. Стирает, полы моет иногда — и ладно. Пусть сидит на своем чердаке. Что она там делает — мне без разницы. Туда я года полтора не поднимался. Зачем?
Так и живем: она — сама по себе, я — сам по себе.
Скука. Дом-работа. Работа-дом. Рожи. Очкастые инопланетчики.
Каждый день.
Только одна радость осталась. Книги.
Я много читаю. Запоем. Не глядя на названия и имена авторов.
Но по большей части фантастику. Не ту, где про звездолеты — этого добра я насмотрелся. А ту, где про другие реальности — параллельные, перпендикулярные, еще фиг знает какие…
И так ведь хочется закрыть глаза и оказаться там, в мире, о котором читаешь!
Чтобы острый меч в руках.
Быстрый конь.
Бескрайняя степь, покрытая рубиново-алыми маками.
Или ромашками. Или… неважно — но чтобы до горизонта.
И дожди, сверкающие миллионами алмазных капель.
Медово-золотые горы.
Или…
Да что говорить?! Кому? Этому сброду? Вон их сколько — шатаются вокруг, в свои заботки мелкие погружены. Не думают, что где-то может быть столько прекрасного. Ну и пусть гниют, опутанные рутиной, пусть.
А я — не такой…