Олег Михайлов – Пляска на помойке (страница 33)
В огромном трехэтажном доме, как понял Алексей Николаевич, жил еще кто-то, наверху, но лишь поздние шаги по лесенке подтверждали это. А так, с утра и до пяти пополудни — время прихода мадам Аи с работы — весь особняк принадлежал ему. Впрочем, его утро начиналось с одиннадцати (час дня по-московски), когда он слушал по плохонькому приемнику радиостанцию «Свобода», потом спускался в первый этаж, в просторную кухню, где все было забрано в хорошее неполированное дерево, готовил кофе, случалось, шел в залу, где стоял превосходный кабинетный рояль, и пытался вспомнить то, что основательно позабыл за время домодедовского прозябания.
Когда возникало редкое желание работать, перемещался в маленькую комнатку на втором этаже, где была вполне сносная машинка с русским шрифтом. Вытаскивал свои старые записи, правил, писал, чертыхался, чувствуя, как все это дурно, снова шел к себе и искал «Свободу». Но было одно, самое главное занятие, которому он посвящал по многу часов: священнодейственное раскладывание пасьянсов. Преимущественно этот пасьянс был один и тот же: «Гробница Наполеона». Не правда ли, предаваться в столице Франции каждодневному погребению, хотя бы и с помощью карт, ее императора было уже чем-то запредельным, каббалистическим?
Часа в три бодро, стараясь не припадать на сломанную ногу, шагал в супермаркет, покупал там сочную отбивную, какие-нибудь ракушки или моллюсков на закуску и неизменные две бутылки красного вина — бордо или вьё папс — свою ежедневную порцию. Изредка шел на «рэр» — скоростную электричку и через полчаса оказывался на площади Шарль де Голль — Этуаль, откуда начиналась линия подземки, и ехал на свидание с Мишелем Окутюрье, таким же уютным и доброжелательным, как тридцать пять лет назад, уже маститым профессором Сорбонны.
Так медленно и одновременно быстро проходили дни, и лишь Новый Завет, с которым Алексей Николаевич ложился и вставал, напоминал ему о призрачности этого бытия. Почти растительная жизнь…
Вскоре мадам Аи уехала в Россию, в новоназванный Петербургом еще вполне совковый Ленинград к некоему жениху, и Алексей Николаевич остался в особняке один, если не считать таинственного соседа (духа? привидение?), уединенно обитавшего в мансарде.
Но вот примчалась Вика и все поставила вверх дном.
— Выключать отопление? Да вы с ума сошли! — командовала она.— В доме холодина. Пойдемте в подвал…
Она на всю катушку запустила отопительную систему.
— Хотите еще вина? Какой супермаркет! Погодите, в погребке осталось наверняка что-то от месье Аи.
И она подобрала ключи к темной комнатке, где пылилось несколько бутылок божоле.
Они сидели с Алексеем Николаевичем в его комнате. Батареи дышали таким жаром, что пришлось распахнуть двери на балкон.
— А это еще что такое? — Вика тронула ногой изрядных размеров тючок, лежавший у балкона.
— Это? Подарки. Мадам Аи просила, чтобы я отвез их ее знакомым в Москву.
Вика брезгливо покопалась в тючке, где оказались старые мужские вещи — поношенные рубашки и брюки, видимо, принадлежавшие господину Аи, и вдруг резким движением выбросила тючок вон из комнаты, через балкон, на лужайку:
— Даже не прикасайтесь к этому старью!
Подкатывало время его возвращения в Москву, уже постылую. Как мечтал об этом дне, как ждал его Алексей Николаевич в своих поездках прежде! Но жалуясь Вике, за неизменным стаканчиком, продолжал отстаивать свою философию любви (хочу любить, а уж потом, если получится, быть любимым).
На прощание она сказала ему:
— Вы сами виноваты во всем. Во всех своих бедах. Потому, что цените женщин только по первой сигнальной системе…
4
Пока Алексей Николаевич грустил и пил вино под Парижем, в Москве произошли перемены. Японцы как самые искушенные коммерсанты почувствовали опасность, пусть даже не очевидную, для своих капиталов и начали потихоньку сворачивать некоторые проекты. Это отразилось и на сталинской высотке: квартиранты решили бежать с российского корабля, опасаясь, что он, чего доброго, может и утонуть. И уже без Алексея Николаевича Таша сдала их жилище какому-то американцу
Сам он не знал теперь, да и не хотел знать ничего: ни того, какова плата за квартиру, ни того, кто этот новый жилец. Даже его собственную роль, роль Ташиного мужа в его отсутствие сыграл перед американцем массажист из Ялты.
Ожидая переезда, доживая последние дни в их наемной и еще общей квартире, Алексей Николаевич как-то услышал телефонный звонок и поднял трубку.
— Добрый день. Это Гоша? — спросил женский голос.
— Добрый день,— ответил он.— Это не Гоша.
— Я, наверное, ошиблась номером. Мне нужен Гоша Егоров…
— Егоров это я, — теряясь в догадках, отвечал он. — Но меня зовут Алексей Николаевич.
— Простите, а Гоша Егоров? У него еще дочь Танечка — спортсменка. И жена Таша…
— Знаете, пока еще муж Таши — я. И уж по крайней мере, я отец Танечки…
Женский голос умолк, и после долгой паузы Алексей Николаевич услышал:
— Извините…
Итак, снимая квартиру для долгой новой жизни, Таша представила хозяйке всю семью: свою дочь и своего мужа, отца дочери. Алексея Николаевича уже просто не существовало. Как известного поручика Киже. Его роль играл Гоша. А Таша? Узнав о разговоре с хозяйкой, набросилась на него:
— Зачем тебе влезать во все это? Это мое дело!
— Как твое? Ты что, считаешь, что я должен отказаться не только от собственной фамилии, но и от единственной дочери? Ну, уж нет!
— Ах! Тебе все равно не встречаться с хозяйкой! — твердила Таша. — Не стану же я все объяснять каждому встречному!
Что ж, у нее была своя логика. Верно, это уже и был конец конца.
Как-то, случайно выдвинув ящик ромоны, он нашел пачку фотографий, где Таша, пьяная и веселая, сидит в одних колготках — в той самой комнате, где теперь день-деньской валяется на тахте Алексей Николаевич. Сидит в кожаном кресле, сложившись, скрестив длинные ноги, с мутной радостью глядя в объектив Гошиного аппарата. И зачем оставила, бросила и как бы позабыла эти срамные фотографии? Неужто для того, чтобы окончательно раздавить Алексея Николаевича? Показать, как она теперь относится к нему?
— Она хочет убить тебя, — как само собой разумеющееся спокойно сказал Наварин. — То есть не собственными руками, а твоими. Останешься, один, сопьешься. И мне придется произносить очередную прочувствованную речь. Будь осторожен…
И вот эти фотографии… Ведь и маленькая Танечка успела слазить в ящик, поглядеть их и сунуть назад, в конверт, когда Таша вошла в комнату.
— Ты что там роешься?
— Ищу жвачку, — спокойно ответила девочка.
И снимки остались на месте.
Но опять: не переусложняет ли он? Скорее всего, да. От мужской глупости — фантазировать и домысливать на пустом месте. Все, очевидно, куда проще. Таше теперь нет до него никакого дела. Все ее помыслы там, в счастливом завтра, а остальное — доделка уже никому не нужного ремонта, перевоз последних вещей (куда?), наведение чистоты и порядка и даже уборка по утрам его постели — только автоматом. Она живет мыслями о своем Гоше из Ялты и их планами. Только если это в самом деле планы массажиста…
Вспомнился разговор со знаменитой теннисисткой.
— Считайте, что вам повезло. Первый любовник — мальчишка-тренер. Второй — какой-то массажист. Все это несерьезно. Она к вам приползет. На брюхе. Через два-три года. Женщины всегда тонко чувствуют, когда он оказывается только потребителем…
Но брала ли в расчет бывшая чемпионка, кто же Таша и ее Гоша из Ялты? И что значит для нее этот новый спортивный и околоспортивный мир, который в условиях беспредела, той помойки, где оказалось наше несчастное общество, — так обостренно, словно хищник — дичь, чувствует даже отдаленный запах больших гринов. Перед этим и доллары за квартиру мало чего стоили.
— Дочка заработает свои два миллиона! — самоуверенно бросила Таша.
Ну, а сама Танечка?
Как-то, гуляя с Алексеем Николаевичем в отведенное для него воскресное свидание, она — редкий случай — проговорилась:
— Знаешь, папа? Мама сказала, что из первых моих денег я должна купить ей «Джип», — и тут же торопливо: — Только не говори маме!..
Да, верно, для Таши молодой секс только начало. Теперь же все направлено на крошечное существо, которое должно (хоть умри!) стать печатным станком для выделки «зеленых». Впрочем, и обретение в качестве партнера массажиста с большим постельным стажем, или, по Ташиным словам, Большая Любовь, тоже кое-чего стоит. Конечно, это могучая терапия. Ведь вот, как раздражительна бывала Таша — и не только с Алексеем Николаевичем, но и с Танечкой, браня ее, особенно если не ладилось на корте. Ну, а с Гошей из Ялты…
Захотелось ночью позвонить в какой-то московский отель — ему, еще не мужу, когда муж за фанерной стенкой, с кляпом из снотворных и сердечных капель мается на тахте — включила свою одномерную музыку и на час — «ля-ля-ля», с хохотком, с воспоминаниями о еще свежем соитии, после которого она явилась, вся лучась телесной радостью и отменным настроением.
И с кем считаться? С тем, кого уже как бы и нет, кто поставлен вне ее закона, закона даже не джунглей — не надо обижать тысячелетнее обжитое пространство обитания диких животных, — но скорее закона уголовного мира, где по отношению к «козлу» все позволено.
Увы, каждый из нас задним умом крепок. Алексей Николаевич должен был бы предвидеть свою участь, наблюдая хотя бы за тем, как Таша обращалась с полупарализованной своей бабушкой, как грубо кричала на нее, как холодно советовала «подохнуть». А сразу после сдачи квартиры? Закинула ее опять же за эти треклятые «грины» в какой-то подмосковный дом для престарелых и о ней позабыла. Алексей Николаевич несколько раз напоминал: узнай, как твоя бабушка. Зачем? Врачиха, устроившая ее в этот дом, рассказывала ему, что старуха бессильно орала трое суток — лишась дома, семьи, Танечки — всего. А потом, умирая, сказала: