Олег Михайлов – Пляска на помойке (страница 15)

— Ташка? Сегодня никуда не годится! Из нее хлещет кровь. Потоком!

Где ее ждали? Кто? Алексей Николаевич никогда не спрашивал. Да и зачем? Много позднее, уже уходя, оставляя его и освободившись от так мешавшего ей чувства стыда, она охотно рассказывала ему кое-что из того, что тщательно раньше таила, даже рисуясь, бравируя своим прошлым и обретенной раскрепощенностью, особенно после доброй дозы шампанского.

— Ты знаешь, я едва не сделалась лесбиянкой.

Они сидели в бедной квартирке на улице Усиевича, которую Таша теперь снимала для себя и Танечки, и то и дело вытаскивали из бара хоть и теплое, но настоящее новосветское шампанское, которое неожиданно, в обвале цен, появилось в комках у Ленинградского рынка. Одиннадцатилетняя Танечка пропадала на спортивных сборах и, кажется, все дальше и дальше уходила от него. Та тоска, которая почти не покидала Алексея Николаевича, вновь подступила к горлу. Но он не мог приказать Таше замолчать.

— Помнишь, к тебе приезжал твой закадычный дружок Наварин с девицей?

— Да-да, — автоматом отозвался Алексей Николаевич. — Ее, кажется, звали Люся. И она была этакая дылда. На голову выше его…

— Так вот эта Люся была валютной проституткой. И не только. Когда вы с Навариным ушли выпивать, Люся подсела ко мне, начала тихонько гладить и ласкать меня… Было так приятно… Совершенно новое ощущение… Если бы не пятый месяц беременности, я бы ей уступила… Знаешь, я расскажу тебе еще кое-что. Конечно, далеко не все… Но быть может, это пригодится тебе, если ты захочешь написать обо мне роман…

Она залпом выпила шампанское и крепко затянулась сигаретой.

— Когда я приехала в Москву и зацепилась за ПТУ, меня вычислила одна девушка… Моложе меня на год. Как и Люся, лесбиянка… Но мне это не подходило… И все же у нас образовалась тесная компания… И когда совсем не было денег, мы с ней ехали на трехвокзальную площадь. Я изображала приманку. И когда кто-то клевал, отправлялись втроем на фанзу. Там клиенту отдавалась она… Она была страшненькая…

— Это было до твоего афганца? — чужим голосом спросил Алексей Николаевич.

— Разумеется… Милый мальчик… Он учился в Москве и происходил из какой-то очень родовитой семьи. Я обедала с ним в лучших ресторанах и буквально писала шампанским. А потом всем этим ребятам приказали вернуться в Кабул…

Да, афганский принц уехал, а с ним уехали и обеды и «Бакы» и «Узбекистоне», пловы, бешбармакн, восточные сласти и шампанское; а заодно — беззаботность и недуманье. Осталась жалкая магнитола «Тошиба», которую она всегда таскала с собой.

Она стояла в очереди у молочного магазина возле Киевского вокзала, когда появился он — неопрятный субъект без возраста, с оплывшим лицом и свежим синяком под глазом. Грязная женская кофта и пузырящиеся на коленях брюки дополняли его портрет.

Кто мог бы разглядеть в нем поэта, книгочея и сумасшедшего философа нашей российской помойки!

Ничего не выходит наружу,

твои помыслы детски чисты.

Изменяешь любимому мужу

с нелюбимым любовником ты.

Я свою холостую берлогу

украшаю с большой простотой —

на стене твою стройную ногу

обвожу карандашной чертой.

И почти не добившись успеха,

выпью чаю и ванну приму.

В телевизор старается Пьеха,

адресуется мне одному.

Надо, надо еще продержаться

эту пару недель до весны,

не заплакать и не засмеяться,

чтобы в клинику не увезли…

Он пускал свои стихи, как одуванчик семена по ветру — авось что-нибудь найдет почву, прорастет.

…Когда Чудаков стал клеить Ташу, казалось, она отбреет его одним из уже отработанных в Москве приемов. Но едва он открыл рот, она забыла обо всем, слушала его во все уши, и вдруг оказалась в грязной квартирке, в двух шагах от вокзала. Из кухоньки выглянула худая старуха на костылях, и Чудаков закричал на нее совсем другим, новым для Таши голосом:

— Ты мне мешаешь! Пошла вон!..

И старуха с кротким ворчанием напялила на себя какую-то рвань и, стуча костылями, выползла из квартиры.

— Кто это? — в ужасе спросила Таша.

— Моя мать, — небрежно ответил Чудаков и тут же перешел к делу: — Тебе нужно познать сексуальную школу. Школу сексуального воспитания. Пройдешь ее — завоюешь Москву. Будешь получать шикарные деньги…

Он долго шаманствовал, усаживая ее рядом с собой на продавленную кровать, застеленную, несмотря на лето, засаленным ватным одеялом, а затем быстро расстегнул штаны и приказал:

— Возьми его!

И она, чуть наклонившись, увидела — впервые в жизни — толстый, в складках живот неопрятного, опустившегося мужика в летах, с паучком волос вокруг пупка. Чудаков все нагибал и нагибал ее голову, пока ее не стошнило. И вскочив, тряся мокрыми штанами, он кричал на нее:

— Сумасшедшая!

… Заключим с тобой позорный мир,

я продал тебя почти что даром,

и за мной приедет конвоир

пополам с безумным санитаром.

Таша выборматывала все это, полупьяная, через двенадцать лет их семейной жизни с Алексеем Николаевичем, заставкой к которой стала первая странная ночь.

Тогда, недели через две после их совместных странствий по Москве, Чудаков и привез Ташу к Алексею Николаевичу. Поэт улегся в гостиной, а они провалялись на тахте, почти без сна, до утра. Когда Таша осталась в одних трусиках, Алексей попытался освободить ее от них. Но она строго сказала.

— Сегодня мне нельзя!

«Да, да! Как же я не понял! Чудаков орал правду каким-то господам, ждущим ее!» — думал он, тесно прижимаясь к ней, к ее пахнущему землей и травой крепкому крестьянскому телу, и бормотал:

— Только не бросай меня! Не бросай!..

3

— Старичок! А ведь он тебя шантажирует этой Ташей. Небось, хочет сорвать побольше, — говорил ему за утренним кофе Георгий.

Да, Хауз-майор был прав: Чудаков дразнил его, привозя Ташу на два-три часа, а затем объяснял, что у них неотложные дела.

— Посмотрим, что будет сегодня, — сказал Алексей. — Мне эта волынка начала надоедать…

Как и было обещано, Чудаков с Ташей появились в середине дня. Алексей в то лето снимал дачу в Семхозе под Загорском и предложил:

— Таша! Скатаем за город! Семьдесят километров с ветерком! Бензином я запасся…

— Мне надо кое-куда позвонить…— уклонилась она от ответа. — Только не от тебя. Из автомата.

Вся компания, вместе с Георгием, выклубилась из квартирки. Алексей сел в свои скромные «Жигули» — прогреть мотор. Таша скрыласть в телефонной будке. Чудаков подавал ей какие-то знаки, играя задней дверцей машины. Внезапно Хауз профессиональным движением зажал, сплющил его между дверцей и корпусом автомобиля, резко выкрикнув:

— Слышишь! Козел! Прекрати издеваться над Алешей! Иначе я тебя раздавлю!

Чудаков быстро оценил положение:

— Сдаюсь! Сдаюсь!..

Появилась Таша.

— Мне нужно заехать в одно место… Это срочно,— объявила она, не сводя с Чудакова глаз.

— Хорошо, — сказал Алексей. — Поезжай, куда хочешь. Только… — он стянул с себя очередной свитер, купленный у Хауза.— Только как ты бегаешь по Москве в одной кофточке. На дворе сентябрь. Вон, у тебя гусиная кожа высыпала. Возьми на память. — И кивнул Георгию: — Пойдем…

— Прекрасная парочка! — бросил ему Хауз в лифте, радуясь, что Таша больше не появится.

— Проклятый сводник! — бормотом ответил Алексей, проворачивая в памяти окаянные чудаковские строчки: