Олег Михалевич – Форс-мажор. Рассказы (страница 11)

– Это тоже ваш? – спросил я, протягивая незнакомке листок вместе с перчаткой из мягкой, хорошо выделанной кожи.

– Спасибо. Вы такой внимательный… – она улыбнулась, блеснув золотой коронкой. – Нет, листок не мой. Похож на объявление. А что на нем написано?

Я быстро прочитал про себя короткий текст и посмотрел на элегантно, явно не из магазина одетую красотку. У нее была завораживающая улыбка и неплохая фигура, я располагал свободным временем и, наверное, свободой для отношений, ситуация для знакомства складывалась более чем благоприятная. Но что, если…

– Да так, чушь какая-то, – ответил я, сминая листок и кидая его в урну. Точнее, делая вид, что кидаю, потому что на самом деле я зажал его пальцем и как можно более незаметно опустил в карман. – Однако мне пора. Приятно было познакомиться.

– Так ведь мы не…

Но я уже шагал прочь. Красоток в городе было много, с духами или без. А подобное предложение – единственно и неповторимо. Судьба подала мне знак, и упавшая перчатка определенно была лишь составляющей частью ее плана. Листок мог отклеиться и упасть сам, но мог быть и обронен заинтересованной стороной, поэтому вопрос, как учили правила хорошей морской практики, надо было решать сразу, решительно и последовательно. И потенциальная конкурентка в таком деликатном вопросе мне была совсем ни к чему.

Отойдя от доски объявлений подальше, я развернул смятую бумагу и еще раз прочитал записку. Стандартный, ничем не примечательный листок был заполнен крупным и неровным, как у школьника, почерком с сильным наклоном влево. Телефон на объявлении не обозначался, зато был указан адрес для обращения – судя по всему, домашний. Идти от вокзала было недалеко. Осень выдалась сухой и морозной, в воздухе пахло близким снегом, улицы были чисто выметены. Не так чисто, конечно, как в период моего детства, когда дворники по утрам намыливали тротуары и выдраивали их щеткой, как матросы палубу, но от опавших листьев уже не оставалось и следа. Порыв ветра прорвался под мою щегольскую бельгийскую куртку, выглядевшую как настоящая кожаная, и я напряг мышцы спины. Говорят, таким способом греются охотники в засаде. И я мало чем отличался в эти минуты от охотника.

Улица называлась Сарканармияс, что в переводе с латышского означало Красноармейская, и относилась к центральным и наиболее респектабельным. Правда, в последних двух кварталах, примыкающих к железной дороге, от респектабельности не оставалось и следа. Четырех-, пятиэтажные дома не ремонтировались, наверное, с досоветских времен и были пристанищем так называемых неблагополучных семей. Можно было только догадываться, что в этом определении было первично: то ли жилищные комитеты специально подбирали неблагополучных жильцов, то ли они становились таковыми, пожив в неуютных маленьких квартирах с окнами, выходящими в узкие дворы-колодцы, и с пропахшими кошками подъездами. Я поднялся на второй этаж и позвонил. Дверь приоткрылась на цепочке, и я поспешно объяснил, что пришел по объявлению.

– А деньги с собой есть? – неожиданно спросил хозяин.

– Есть, не волнуйтесь.

– Покажи!

События, по моему разумению, развивались не совсем в правильную сторону, и я засомневался. Разглядеть хозяина в узкую щель было сложно, но он уже был в возрасте, мощностью сложения не отличался и больше походил на стандартного алкаша. Откуда у него такая вещь? Стащил где-нибудь? Из квартиры тянуло спертым, прокуренным воздухом, аромат которого не перебивала даже «Южная ночь», но запаха спиртного я не ощутил. Хозяину мое замешательство не понравилось.

– А раз нет, так и…

– Стойте, вот!

Я достал из кармана пачку купюр, незадолго до того полученную за отрез гипюра, купленного в магазине для советских моряков в городе Антверпен, и помахал ею в воздухе. Дверь все-таки закрылась, но потом открылась вновь, уже во всю ширь, и хозяин, мужчина лет пятидесяти, довольно рослый, но с худым, изможденным лицом и опавшими плечами, впустил меня внутрь.

– Садись! – отрывистым, неожиданно резким голосом не предложил, а скорей приказал он, указывая на рассохшуюся табуретку возле кухонного, накрытого протертой клеенкой стола. Квартира, собственно, и начиналась прямо с кухни, без прихожей. В углу стояла дровяная плита, и на полу лежала вязанка дров в металлическом обруче. Дверь в комнату отсутствовала, и мне отчетливо были видны узкая, застеленная серым солдатским одеялом кровать, скромный двухдверный шкаф и еще одна табуретка. На этом меблировка квартиры заканчивалась, а к описанию оставалось лишь добавить давно потемневший от никотина потолок и выщербленный деревянный пол.

– Ничего, я постою.

– Садись! Поговорим сначала. Я, может, еще и не решил о продаже. Такую вещь сегодня днем с огнем не сыщешь. А ты – постою! Ты в армии-то служил?

– Да как вам сказать… На стажировке был. Я вообще-то офицер, – зачем-то похвастал я, – лейтенант, только запаса. А теперь в море хожу, штурманом.

– Ну, значит, другой разговор! Флот – это почти армия, свой человек будешь. Так зачем тебе вещь такая? – хозяин пригладил правой рукой сбившиеся, давно не стриженные седые вихры. Левая, скрученная в кисти и словно высохшая, висела неподвижно. Угадать в нем бывшего военного можно было разве что по командному голосу и колючему взгляду из-под кустистых, врастопырку бровей.

– Понимаете, я же в загранплавание хожу. Мне надо страну достойно представлять, чтобы уважение капиталисты чувствовали. А кто тебя в нашем ширпотребе уважать будет?

– Это верно… Так что, может, чайку попьем? – предложил он. Я представил, как прикасаюсь к засаленной кружке из грязной раковины, и меня передернуло.

– Знаете, только что пил… Да и… Может, покажете все-таки, что продаете?

– А и ладно, – разочарованно вздохнул хозяин. – Заварка-то все равно кончилась.

Повздыхав еще немного, покряхтев под стать табуретке, на которой мне досталось сидеть, он наконец вышел в спальню и вытащил из шкафа объемистый рюкзак цвета хаки, поставил его возле меня и еще раз сходил в спальню за табуреткой. И лишь усевшись на нее и не спуская с меня серых, чуть на выкате пронзительных глаз, разрешил:

– Доставай. Может, тебе еще и не подойдет. Сейчас-то таких давно не делают. Лет двадцать ему уже, считай, будет.

– Как двадцать?! – у меня отвалилась челюсть. – Вы же написали в объявлении, вот оно, что новое!

– Да оно и есть новое! Не волнуйся! Я его всего один или два раза надел, а остальное время оно в рюкзаке пролежало. Да если бы деньги не нужны были… Такая вещь! Доставай, не сомневайся.

Уже заранее ощущая себя одураченным, я вытряхнул рюкзак и достал на свет божий пальто из натуральной коричневой кожи. Хотя назвать его пальто не поворачивался язык. Это была Вещь, в которую я влюбился сразу и безоговорочно. Годы действительно не оставили на поверхности сияющей благородным матовым блеском коже ни малейшего следа. Я сразу понял, что купил бы это пальто даже в случае, если бы хозяин запрашивал вдвое больше. Второй такой Вещи просто не существовало в природе, в этом я был уверен, и теперь боялся только, чтобы хозяин не передумал. И чтобы пальто оказалось мне впору.

Скинув куртку из кожзама, я не надел пальто, а, скорей, вставил себя в его теплые, облегающие объятия. Зеркала в квартире не оказалось, но я уже воспарил над собой, отчетливо представляя со стороны уверенную, комиссарскую походку с развевающимися фалдами… хотя нет, фалды, пожалуй, были слишком тяжелыми, чтобы развеваться. Они будут раскидываться обширными, не сминаемыми складками, когда я буду сидеть на заднем сиденье такси… Да какого, к черту, такси! Теперь, когда морякам разрешили привозить из Европы подержанные автомобили, я подышу себе огромный, метров на шесть «линкольн», потому что на меньшем в таком пальто представить себя невозможно. Пальто доставало до пола, но на такую мелочь я даже не хотел обращать внимания. В ближайшем же ателье мне обрежут лишнее под нужный размер, и щегольские ковбойские сапоги великолепно дополнят одеяние, в котором, несомненно, меня будут пропускать в любой ресторан под завистливые взгляды безнадежно томящейся очереди.

– Беру! – выдохнул я, стараясь не высказать слишком сильного восторга.

– Постой, это еще не все.

Хозяин, словно чародей, достал из шкафа второй рюкзак и сам вытащил из него натуральную дубленку.

– Держи, эта штуковина пристегивается к пальто как подкладка. В полном комплекте можешь смело ехать в экспедицию на Северный полюс, никакой мороз не возьмет!

Я не верил своим глазам. Чтобы хозяин не передумал, я был готов даже на чай из засаленной кружки. Надо было поддержать разговор.

– А вы что, на Севере служили?

– Служил, ха! – отчеканил он. – Двадцать лет, как из пушки. До полковника дошел. Ну это, правда, уже при выходе на пенсию дали. У нас там, как-никак, год за два шел. Кагэбэ – это тебе не фунт лиха!

– КГБ? – упавшим голосом переспросил я. Мне стало не по себе. В семидесятые годы КГБ в сознании широкой публики уже не носил прежнего пугающего значения, но по привычке от людей из этой организации принято было держаться подальше. Я представил сибирский лагерь для политзаключенных и подумал, что вполне проживу оставшуюся часть жизни и без такого пальто, но потом вспомнил, что лагеря охраняли войска внутренних войск, а не КГБ. На Севере они скорее имели отношение к погранохране.