Олег Механик – Вечеринка а-ля 90-е (страница 19)

По парням заметно, что такой расклад их вполне устраивает, а Буратина только и может, что пожать плечами на такой бродяжий жест.

– Кстати, о Жекичане, – говорит он. – Ему нужно отдохнуть, завтра ведь целый день плыть. Надо, чтобы кто-то был в рубке на карауле. Можно организовать смены.

– Зачем нам караул? Нас Ленин должен охранять. – Весело кричит Уксус.

Я опережаю Буратину, который хочет ответить, и начинаю говорить сам.

– Полностью поддерживаю. Ситуация неоднозначная, поэтому бдить надо. Лодки Ленина пока не видно, но может нарисоваться кто угодно. Готов заступить на ночную вахту. – Я вытягиваюсь и прикладываю ладонь к виску.

Буратина и Светка изъявили желание разделить участь караульного вместе со мной. Вот мы уже на верхней палубе. Я развалился прямо на вощёных досках, подперев голову рукой. Светка тоже сидит на полу рядом со мной, опершись спиной на перегородку кубрика. Она укутана в плед из которого торчит только голова. Буратина развалился в шезлонге напротив и начиняет зельем папироску. Между нами небольшой столик уставленный фруктами и бутылками с вином. Ночь снова тёплая но тёмная. Теперь уже поздно светает. Мы со Светкой задрав глаза любуемся огромным звёздным куполом, крышей гигантского но очень уютного шатра. Яхта находится в широком месте, на разливе, так что подсвеченные огоньками берега почти не видны. Это отличное, хорошо просматриваемое место для стоянки. Вечеринка сбавила обороты, но не затихла совсем. Внизу слышатся крики девчонок, и бряканье гитары Геракла. Скоро крики перерастут в блаженные стоны. Здесь наверху негромкая успокаивающая музыка: хиты «Роксет» и «Аэросмит», медляки «Энигмы» и «Скарпов», мягкие и эротичные голоса Милен Фармер и Марайи Керри.

У Буратины всё готово. Он запаливает косяк от позолоченной бензиновой зажигалки, переворачивает папироску угольком к себе, глубоко запихивает в рот, словно собирается прижечь гланды, сжимает бумажный мундштук между пухлых губ, подползает к нам на корячках и по очереди пускает «паровозики» в покорно открытые рты. Когда он нависает над Светкой, я чувствую давно забытый укол ревности. Но это ненадолго, потому что становится весело. Теперь меня смешит сам вид и поза полного взрослого человека, который зачем-то стоит раком на верхней палубе белоснежной яхты дрейфующей посреди огромной реки. Я начинаю заливисто хохотать и не могу остановиться. Буратина и Светка словно заразу подхватывают этот бессмысленный хохот и теперь мы смеёмся хором. Смеёмся взахлёб, до слёз, как раньше, когда мы могли веселиться и хохотать просто так, потому что мы молодые, потому что всё ещё впереди… Этот беспричинный смех как ответная реакция на подступающий страх. Веселье и страх, вот два полюса, в которые тебя попеременно швыряет от дыма ароматной травки. Если прекратить смеяться, тут же начнёшь думать, а с мыслями обязательно придёт страх. В какой-то мере он является одним из непременных компонентов процесса, без которого невозможно получить полного удовольствия от травки.

Чтобы пламя безудержного веселья не затухало, мы с Буратиной подбрасываем в него дров, вспоминая весёлые истории оттуда.

– А помнишь Риту? – говорит Буратина и его огромный рот растягивается до самых ушей.

Услышав знакомую кличку, я снова бьюсь в конвульсиях, вызываемых приступами хохота.

Помню ли я Риту? Глупый вопрос. Да большая часть весёлых дворовых историй связана с этим именем. Рита учился с нами в одной школе и жил в одном дворе, но был на год старше. Это был человек особенный и выдающийся, только лишь потому, что считал себя таковым. Отец и мать Риты, были какими-то шишками и часто мотались по загранкам, вследствие чего он всегда был одет в модное импортное шмотьё.

Ещё у Риты был двухкассетный магнитофон;

ещё у Риты был видик;

ещё у Риты был моцик (но об этом чуть позже).

Учителя не разделяли мнения Риты и его родителей о том, что он вундеркинд, так что успеваемостью он не отличался. Спортивных, творческих и прочих выдающихся результатов Рита тоже не демонстрировал. Он выделялся одним качеством – заносчивостью, поэтому не имел настоящих друзей. Липовых вокруг Риты было полно, ведь он всегда был при деньгах и…и этого пожалуй достаточно.

Свою кличку Рита получил после того, как в один прекрасный летний день вышел во двор покрасоваться в обновках, привезённых отцом из очередного заграничного вояжа. Он расхаживал по двору в белоснежных кроссовках и чёрной футболке с надписью «Puma» над которой располагался крошечный силуэт какой-то кошки. Не подойди он тогда поздороваться к нашей, мирно покуривающей на лавочке компании , так и остался бы на всю жизнь Гришей Пантелеевым. Но он не мог не подойти и не засветить свои обновки. Пацаны, завистливо скрипя зубами, оценивали Гришин прикид, а я отчаянно напрягал мозги, чтобы выдать очередную колкость.

– Кроссы у тебя зачётные, а вот футболка женская, – выдал я Грише пожимая его вечно влажную ладонь.

– С чего ты взял, что женская? – Ухмыльнулся Гриша.

– А потому что на ней Рита написано!

Бомба взорвалась, разметав гогочущих парней по лавке и лужайке. Гриша ещё долго пытался втолковать недалёким остолопам, что на футболке написано «Пума», только английскими буквами, а они просто тупые неучи. Напрасно старался Гриша. Да и не Гриша это уже был, а Рита.

Кличка прилепилась к нему, как растаявшая жвачка к штанам на жопе. Во дворе и школе хорошая кличка больше, чем имя. Про своё настоящее имя Рите пришлось забыть надолго, вплоть до переезда в другой район. Да – в этой футболке его больше никто не видел.

– Расскажи про моцик, Светка же не знает! – заливается Буратина.

– Про моцик? – я широко улыбаюсь и начинаю вспоминать.

Моциками называли минимопеды Рижского производства, которые являлись писком роскоши среди дворовых пацанов. Как преуспевающий во всём человек, Рита просто был обязан иметь моцик и однажды он всё-таки выклянчил его у своих предков. Теперь он частенько проносился мимо нас, мечтающих неудачников, на рычащем коньке-горбунке, горделиво задрав голову. Просить прокатиться у Риты, было делом бесполезным. Каждый вечер он заводил свой моцик и наворачивал круги по двору. По окончанию променада, он запирал своего друга в импровизированном гараже, коим с некоторых пор стал подвал его подъезда. Лестница, ведущая в подвал, закрывалась железной решётчатой дверью, и лучшего места для хранения мопеда нельзя было придумать. Надёжности хранилищу придавали усиленные шарниры и накидные петли, сделанные отцом Риты. Двери запирали на два огромных замка, один из которых был с кодовым набором. Рита спускал моцик с лестничного пролёта и оставлял его напротив двери, чтобы каждый раз выходя из подъезда видеть, что его сокровище находится на месте. Затем он накидывал петли, клацал душками замков, предусмотрительно меняя код.

Эх, если бы не эти замки, может и не польстились бы мы на моцик Риты. Сами по себе эти петли и замки действовали на нас, как красная тряпка на быка. Так уж были устроены наши с Буратиной мозги, что вид какого либо препятствия, заставлял их напрягаться, вычисляя, как эти препятствия можно преодолеть. Нет, мы не сидели часами в мучительных размышлениях, как бы нам проникнуть за заветную дверь. Решение пришло в одну секунду, было спонтанным и сейчас сложно даже вспомнить, от кого оно исходило.

Мы нашли способ, чтобы временами без спроса одалживать Моцик у Риты. Почти каждый вечер, после того, как Рита ставил Моцик в свой гараж, и уходил домой, уже через пятнадцать минут, тот, яростно рыча, нёсся по просторам соседнего двора, оседланный другим седоком. Рите оставалось только недоумевать, почему его железный лошарик в последнее время стал жрать так много горючки. С вечера он заливал бак бензина, а уже на следующий вечер, того оставалось буквально на дне. Рита мог думать на что угодно: на естественное испарение, на утечку в топливной системе, может быть даже на то, что Моцик по ночам оживает и ходит за угол подвала, чтобы помочиться бензином. Рита мог предполагать всё, но только не то, что Моциком кто-то пользуется. В его голове даже близко не было такого варианта, его успокаивал один вид массивных замков и решётки, за которой скучал, дожидаясь своего хозяина, бедный Моцик. Рита не мог и подумать, что Моцику живётся не скучно, что как только хозяин запирает его и скрывается по ту сторону решётки, по эту сторону появляются его новые, ночные хозяева. Они берут Моцика под узцы и тащат через подвал к лестнице ведущей в соседний подъезд. Эта лестница не загорожена решёткой, на ней вообще ничего нет, полная свобода. Моцик выкатывался из соседнего подъезда и перемещался в соседний двор, где до утра возил по очереди то одного то другого седока, а то и двоих разом. Только под утро, изнурённый двойной жизнью, Моцик, вставал на прикол в подвале, и уже через несколько часов сквозь решётку видел довольное лицо своего хозяина, спустившегося вниз, чтобы пожелать ему доброго утра.

Как это обычно бывает, всё шло гладко до определённого момента. Этот определённый момент с одной стороны наступает всегда неожиданно, а с другой его следует ожидать. Он наступает, когда «кто-то» начинает быть уверенным в своей неуязвимости настолько, что теряет всякую бдительность.