Олег Маркеев – Угроза вторжения (страница 123)

Гога открыл глаза. Тут же слабый свет закрыло что-то темное. Он напряг зрение и еле разглядел черты незнакомого лица. Хотел рукой отстранить человека, видеть свет, яркий дневной свет, а не эту белесую муть…

…Он был молодым и сильным. Шли последние отборочные соревнования перед первенством Союза, а дальше — Олимпиада, и если удастся выйти в финал, будущее он себе обеспечил, страна тогда еще не научилась забывать и предавать своих героев. Противник выпал неудачный, кряжистый и туповатый парень, явно из рода деревенских силачей: ни гибкости, ни техники, одна дурная сила. Гога мотал его по ковру, но тугая масса мышц не поддавалась на бросок. Гога стервенел, чувствуя, что упускает победу, его предупреждали: для включения в сборную она должна быть красивой, чистой. Наконец ему удалось прижать горячее потное тело к себе, завести руки противнику за спину. Гога гортанно выкрикнул, отрывая того от ковра и взваливая на грудь. До коронного броска прогибом осталось одно мгновение. В рывок Гога вложил все: злость, жажду победы и жажду того сытого и безоблачного будущего, что отнимала у него эта тупая деревенщина. Но нога скользнула по пятну пота на ковре, Гога потерял равновесие и рухнул спиной на ковер. Противник грохнулся всей массой ему на грудь, выбив из легких весь воздух. Показалось, что паровой молот размозжил ребра, от боли стало темно в глазах.

В себя он пришел только в раздевалке. Нос раздирала едкая вонь. Он поморщился и открыл глаза. Звуки нахлынули разом со всех сторон, говорили громко, не обращая внимание на очнувшегося Гогу. «Сломал ребро… Чуть-чуть не проткнуло сердце… Можно списывать… На ковер ему больше нельзя», — услышал он.

Он прислушался к себе. Эти, громогласные, были правы. Грудь заливало огнем. Но не ребро в нем сломалось — что-то другое. Там, под плавящимся в жаре сердцем, залегла холодная льдинка. Гога понял — это смерть. Отметина на всю жизнь. Жить с нею можно, забыть о ней — нельзя. Можно выходить на ковер, не позволяя себе думать о поражении, это очень просто. А как не дать себе думать о смерти, когда она здесь, под сердцем. Навсегда.

Гога попытался встать. Больше ему здесь делать нечего. Надо уметь ходить и говорить «нет», именно с этого начинается мужчина, учил его отец. Чья-то холодная ладонь легла ему на лоб, вжала голову в жесткое изголовье топчана.

«Лежи, Гога! Не вздумай встать. Пошевелишься — смерть!» — произнес незнакомый голос…

…Гога почувствовал, как чья-то ладонь легла ему на горячий лоб.

— Помоги встать, — прошептал он, пытаясь разглядеть наклонившееся над ним лицо.

— Лежи, Гога! Не вздумай встать. Пошевелишься — смерть! — произнес незнакомый голос…

Машину подбросило на ухабе, тело отозвалось жгучей болью, льдинка под сердцем хрустнула. И обрушилась темнота. Теперь уже навсегда.

Снайпер знал — раньше чем через три минуты его искать не начнут. Личная, охрана надрессирована моментально покидать место нападения, увозя клиента, живого или мертвого. А боевиков, дежуривших в клубе, нужно еще выгнать на улицу, сориентировать и поставить на след. Но уйти тихо не получилось. Едва ноги коснулись земли, он услышал за спиной крик:

«Вон он!»

«Вляпался!» — Его предупреждали, что все без исключения ларьки вокруг клуба, как и везде, где регулярно бывал Гога, превращены в «посты наблюдения». О любой подозрительной активности немедленно становилось известно службе безопасности. Но это была профилактика. Если ожидали прибытия Гоги, на улицу выгоняли парные наряды с рацией.

«Кто знал, что они так быстро сориентируются. И кто знал, что „топтуны“ окажутся именно здесь, именно в этот момент. Спокойно, играем „мокрый вариант“. Только тихо!» — Он беззвучно опустил сумку на землю, достал пистолет, снял с предохранителя.

Они были уже совсем близко. Снайпер отчетливо видел их силуэты через щель между мусорными баками. Прижался спиной к стене и медленно поднял ствол пистолета. Затаил дыхание. Пистолет с глушителем — не винтовка, надо подпустить цель на минимальное расстояние.

— Померещилось, — сказал один.

— Бля буду, видел, — только успел ответить второй — и, взмахнув руками, опрокинулся на спину.

— Ты че? — удивился первый — и, как подкошенный, рухнул рядом.

Снайпер выбрался из-за баков, осмотрел пустой дворик. Никого.

Он быстро снял куртку, вывернул наизнанку. Теперь из пятнисто-серой она стала черной, с цветными шевронами на рукавах. Из кармана достал кепку, парик был пришит прямо к подкладке. Свои волосы всегда стриг коротко именно для таких приемов. Теперь на воротник куртки падали жесткие светлые локоны.

Через минуту, никем не замеченный, он вышел на оживленную улицу, ведущую к метро. В ярких пятнах света, бьющего из ларьков, топтались группки безликих горожан. Из ларьков на все лады неслись песни о тяжелой воровской доле.

Глава пятьдесят четвертая. Повод к войне

Случайности исключены

Неизвестно, на какие рычаги надавил Куратор, но Белова ко всеобщему удивлению оставили в покое. Конечно, покой был временный и относительный. Начальство затаилось, ожидая повода для теперь уже последнего разбирательства. А чтобы служба не казалась медом, применили классическую экзекуцию — приказали подготовиться к проверке секретного делопроизводства. Третий день весь личный состав отдела, как школьники, оставленные после уроков, изощрялся в чистописании. Писанину ненавидели все, а составляла она больше половины трудозатрат опера.

Барышников, назначенный «классной дамой», со своего места обозревая тихо матерящихся оперов, склонившихся над грудами пухлых папок, время от времени изрекал максимы бывалого опера: «Сынки, это литератор не должен проживать дня без строчки. А опер живет так: сделал шаг — написал две справки, три докладные и одну аналитическую записку. Тем самым вы даете пищу для ума начальства и страхуетесь на все случаи жизни. Даже самый бестолковый шеф, увидев вашу писанину, поймет, что не может быть круглым дураком тот, кто накропал такой талмуд. И отношение к вам будет соответствующее. Короче, чем больше бумажек, тем чище задница. Так что пишите, сынки, не ленитесь». В ответ раздавался бурлацкий стон.

Белов, запершись в кабинете, перебирал содержимое сейфа. Знал — кого-кого, а его будут трясти в полный рост. «Набирать негатив», — как говорят кадровики.

Зазвонил телефон, Белов, чертыхнувшись, снял трубку.

Сразу же захотелось разбить ее о голову человека на другом конце провода. Арсений Яровой, судя по дикции, был близок к полному алкогольному отравлению.

Белов уже набрал в легкие побольше воздуха, готовясь послать так и туда, чтобы у Ярового навек отбило охоту звонить по этому номеру. Потом вспомнил, что так и не вербанул Арсения. С ненавистью посмотрел на пухлые папки. Или реальная работа — или имитация кипучей деятельности и бумагомарательство. Вывод напрашивался сам собой.

— Все ясно. Буду, — он посмотрел на часы. — Через пятнадцать минут.

Белов брезгливо поморщился, когда Яровой, пролив полстакана на грудь, влил в широко распахнутый рот водку.

— Блин, банкир хренов, а жрешь водку, как сапожник — проворчал Белов. — Тоска с тобой, Арсений. Как встреча, так ты в сиську пьяный!

— Ой, какие мы! — Яровой был на грани потери сознания. — А я и не банкир уже. Усе, лавочка сгорела.

— Это когда же вы успели? — насторожился Белов.

— Игорек, аккурат в пятницу накрылись медным тазом. Всплыло только сегодня. Начальство мылит веревку, кто поумнее — чемоданы пакует. Председатель уже сегодня получил первое китайское предупреждение. Кто-то лупанул жаканом в его распоследней модели «мерса». Горим, бля, синим пламенем!

— Как же вас так угораздило? — Белов поковырял вилкой в тарелке, обвел глазами ставшую привычной обстановку. Мысленно попрощался с явкой. Если Яровой слетит с должности, халяве конец.

— Элементарно. В пятницу заявились в конце дня пиджаки, сунули в нос мышонку из депозитария бумагу с печатью и выгребли векселей на пол-лимона. Доверенность оказалась липой. Короче, банк просел на энное количество миллионов баксов.

— Почему? — удивился Белов.

— Да потому, блин, что фирма «Рус-Ин», чью доверенность слепили, опротестовала все! А банк теперь обязан покрыть издержки. Причем тихо. О таком на всех углах не базарят.

— А как же вы все за субботу вычислили, день же нерабочий? — В Белове против воли проснулось профессиональное чутье.

— А у нас главбух чокнутая. Днюет и ночует на работе. В пятницу у нее что-то не сошлось. Приперлась в субботу с утра. Запросила из компьютера данные по операциям за неделю. Ну и намылила выдачу векселей в депозитарии. А они, между прочим, были в доверительном пользовании банка. Позвонила домой начальнику депозитарного отдела, а тот — ни ухом, ни рылом.

— Что ты тут водку жрешь? Иди, рой землю, тебе за это бабки платят.

— Нашел дурака! Векселя в тот же день перепродали. Кто-то не кисло наварился.

— Потряси банковских мышей. Должны же быть концы?

— Без меня потрясли. — Яровой шмыгнул носом. — Мышонка из депозитария завтра хоронить будем. Это он, дурачина, выдачу завизировал. Щегол еще, третий курс института.

— Ясно. Рубят концы. — Белов не удержался и потянулся к бутылке. — Кого подозреваешь? — мимоходом спросил он. Яровой западни не почувствовал.