Олег Маркеев – Переворот.ru (страница 88)
Водитель припарковал машину рядом с белой «тойотой». Заглушил двигатель.
Громов так и не понял, действует ли водитель по заученной инструкции, или повинуется каким-то командам, которые ему незаметно отдаёт Борис Михайлович.
— Ну что, Гром, прощаться будем?
Громову стало неуютно. Словно к стене прижали. Даже если вырваться живым из машины, один черт, бежать некуда. Останкино — своя «земля», где так примелькался, что обязательно да кто-то поздоровается. Минуты не пройдёт, последний алкаш будет знать, что Гром вернулся.
Борис Михайлович, словно прочитал его мысли. Усмехнулся. Достал из кармана брелок с ключами.
— Бери, это тебе на память, Гром.
Он нажал кнопочку на брелке. Припаркованная рядом «тойота» бибикнула и моргнула фарами.
— Паспорт, доверенность на машину и пятнадцать «штук» баксов из твоего тайника ждут тебя в бардачке. Можешь быть свободен.
Он бросил ключи. Громов машинально выбросил руку и поймал их на ладонь.
— Сейчас в городе такой бардак, что им, поверь, не до тебя. Пользуйся моментом.
— Я ничего не понимаю.
— Не мудрено. Ты уже сутки как марионетка.
Борис Михайлович бросил взгляд на часы.
— Решай, Гром. Ты же видел, какого шишку мы завалили. Это тебе не «черножопого» авторитета мокнуть. Обратной дороги нет.
Он протянул руку, сжал пальцы Громова. Ключи оказались в кулаке.
Чужие пальцы вдруг показались раскалёнными стержнями, с шипением, до самых костей проникшие в плоть. Боль струёй огня ударила через руку в плечо, разлилась по всему телу, густой клокочущей лавой поползла от ног к голове. Взорвалась ослепительной вспышкой, разметав сознание в клочья.
Громов тихо застонал. Пелена схлынула с глаз. Зрение вдруг сделалось до болезненности чётким. На память пришло выражение «ощущать каждую клеточку своего тела». Состояние было именно таким. Полной, невероятной целостности тела и сознания.
Борис Михайлович, прищурясь, наблюдал за происходящими с Громовым переменами. Судя по скупой улыбке, остался ими доволен.
Разжал пальцы, освободив кулак Громова от мёртвого захвата.
— Вот так-то лучше, Гром. Приятно быть самим собой? Или как заново родился?
— Скорее второе.
— И какую ты себя жизнь выбираешь? Сейчас ты можешь принять решение. Хочешь, живи беглым ментом. Хочешь, ползи к своим. Повинись, расскажи сказку, как ты вынужденно внедрился в преступную группу. Возможно, тебя простят и разрешат жить ментом. У тебя это неплохо получалось. Или рвани в Индию, как Рерих. Ты же об этом мечтал?
— Откуда знаете? — сорвалось у Громова.
— Глупый вопрос. Стал бы я с тобой возиться, если бы не знал то, в чем ты сам себе боишься признаться. Кстати, насчёт предгорьев Гималаев я тебя поддерживаю. Бывал там, фантастической красоты места. — Он понизил голос. — Ира ждёт тебя в Шереметьево. Документы у неё. Рейс на Дели вылетает в семнадцать часов. Ещё успеешь.
— А при чём тут Ирина?
Борис Михайлович усмехнулся.
— Чисто для конспирации. Пара влюблённых в турпоездке. Согласись, не так подозрительно, как один обоссавшийся пудель.
Громов едва сдержался, чтобы кулаком не стереть ухмылочку с губ Бориса Михайловича.
А он, словно дразня, приблизился.
— Ира бросит тебя в Дели. Не столько по заданию, сколько из личных соображений. Слабаки ей не интересны как бабе. А брать с тебя больше нечего. Беглый мент в ашраме[72]! Нет, об такого даже ноги вытереть не интересно.
— Зачем такие расходы? Документы, машины, билет до Дели… Одной пули хватит, чтобы закрыть проблему.
Борис Михайлович тяжело вздохнул. Поверх головы Громова посмотрел на Останкинскую башню.
— Володя, ты хочешь поставить на кон самого себя и попытаться выиграть?
— Что выиграть?
— Новый мир. Для себя и тех, кого ты захочешь в него ввести.
Громов внимательно посмотрел в глаза Борису Михайловичу, ища признаки безумия.
— Гром, тот человек, которого мы убили, он побоялся поставить на кон все. Поэтому выбыл из игры. У него были все козыри на руках, а он испугался. Что, меня, кстати, не удивило. Зажрались они. Даже самым пламенным патриотам есть что терять. А нам с тобой терять нечего. В этом мире мы — мертвецы.
Борис Михайлович бросил взгляд на часы.
— У-у-у! Меня уже ждут.
Он открыл дверцу и выпрыгнул наружу. Указал на башню.
— Мне туда. Ты со мной или остаёшься?
Огнепоклонник
Хартман подошёл к милиционеру, сторожившему турникет на проходной. Протянул раскрытое служебное удостоверение.
— Володя, своё тоже достань, — бросил он через плечо Громову.
Громов, спохватившись, полез в нагрудный карман.
Хартман поднял удостоверение на уровень глаз милиционера. Впился взглядом в блуждающие зрачки.
— Почему не усилили охрану? Не знаете, что в городе творится?
— Я не…
Взгляд милиционера соскользнул с удостоверения, встретился с глазами Хартмана.
На долю секунды зрачки расширились так, что до краёв залили чернотой радужную оболочку глаз.
Милиционер сморгнул.
— Проходите.
— Ты нас не видел, — мёртвым голосом гипнотизёра произнёс Хартман.
— Да, — обморочно кивнул милиционер.
Волкодав
Борис Михайлович придержал дверь, пока Громов переступал через порог.
— Ну как тебе вид? Чем не Гималаи?
Башня серой громадиной круто уходила в небо. С такого расстояния и под таким ракурсом она действительно казалась горой.
У Громова обмерло сердце и чуть закружилась голова, когда он попробовал провести взглядом до самого кончика башни.
— Правильно сделал, что остался. Я, честно говоря, не знаю, какими мотивами ты руководствовался, но, обещаю, скучно не будет.
— Уже сутки веселюсь, — по привычке огрызнулся Громов.
И тут до него вдруг окончательно дошло, что значит остаться самим собой и отрубить прошлое. Полная свобода. Ощущение невесомости и прилив сил, словно взмыл в небо на крыльях.
— Ты на башне бывал? — спросил Борис Михайлович.