Олег Лукошин – Шурум-бурум (страница 12)

– Сколько с нас денег?

– Денег?! – поразилась она. – Вы с Луны свалились? Деньги давным-давно отменили.

Теперь поражаться пришлось мне.

– Куда хотите отправиться? – спросила она. – Япония, Индонезия, Калифорния?

Я не верил своим ушам.

– Что, можно и в Америку? Без визы?

– Ну вы точно свалились с Луны,– улыбалась мне девушка – Какие визы? В мире больше нет отдельных государств. Весь мир – одно большое братство.

Мы с Морским Коньком уселись в болид. Я надеялся, что ещё не разучился им управлять.

– Летите в Калифорнию, – сказала нам напоследок девушка. – Там сейчас необыкновенно хорошо.

Так я и поступил.

Через несколько часов мы загорали на жарком калифорнийском пляже. Морской Конёк делала мне массаж, я потягивал через трубочку коктейль и зачарованно смотрел на океан.

– Как было бы красиво, – сказал я, – если сейчас над волнами выныривали бы дельфины. Всю жизнь мечтал посмотреть на дельфинов.

Лёгкая дрожь прошлась по воде и через несколько мгновений стая ослепительно красивых дельфинов принялась совершать свои кульбиты над водой.

– А ещё было бы здорово увидеть птеродактелей, – продолжал я. – Хоть они и вымерли, но мне кажется они могут появиться здесь.

Чёрные точки, возникшие в небе, увеличивались и превращались в ширококрылых грозных птеродактелей. Они кружили прямо над нами.

– А к чему здесь море? – говорил я. – Пусть лучше будет пустыня. Бескрайняя, величественная пустыня.

Морские волны замерли и через мгновение осыпались песчаными перекатами. До самого горизонта простиралась пустыня белого песка.

Я схватил Морского Конька за руку.

– Значит, Великого Молчаливого вызвала ты? – смотрел я на неё.

Взор её больших глаз был чист и лучезарен.

– Да, – ответила она. У неё был очень музыкальный и красивый голос. – Это была я.

Я смотрел на неё и представлял, как она, дрожа от страха и возбуждения, втыкает нож в спину Капитана, как вызывает Великого Молчаливого и получает от него частицу его могущества, как уже овладев силой и став повелительницей реальности, не уничтожает всех сектантов одним махом, а начинает кровавую и сладострастную игру, стравливая и изощрённо устраняя их одного за другим. Как выбирает меня – почему? с какой стати? – в качестве своего спутника. Что за страшные и тёмные недра таятся в ней и радоваться ли мне такому развитию событий?

– Я сделала это по одной единственной причине, – сказала Морской Конёк, отвечая на мои мысли.

Она нагнулась и приблизила губы к моему лицу.

– Потому что я люблю тебя! – шепнула она.

Долгий и страстный поцелуй последовал за этими словами.

– Знаешь что, – сказал я, когда мы отстранились. – Верни обратно море.

Грани незримы

Казалось, что будут тихо, однако звуков было предостаточно. Шелест деревьев, невнятные шорохи в траве, шум ветра. Странный зуд в голове. Он был тяжёл и болезнен, словно некая машина, старая и заржавевшая, отчаянно пыталась вращать шарнирами. Её обесточили, закрыли в пыльном ангаре, вокруг тьма и безвременье, но упрямо и зло она шевелит своими отмирающими деталями, в бессмысленной, но настырной агонии запуская визгливое сверло. Оно – суть, оно – сила, оно – жизнь. Оно вгрызается в поблескивающий матовыми огнями металл, оно сожрёт, разрушит, поглотит его, оно не даст умереть надежде на продолжение схватки… Но ангар слишком огромен и грязен, и электричества – заветного, бурлящего – не достичь. Вокруг тьма, а оттого рождается лишь зуд – тяжёлый и мерзкий.

– Мы упрятаны за глубинами своих оболочек, – бормотал он, – оттого лучи желаний лишь испепеляют. За этим – уныние, потому что правда та – обречённость название ей, обречённость воплощение её – близка и страшна. Близка чрезмерно – в любой момент, без всяких затруднений можно ощутить её огненное дыхание. Страшна ужасно, но ещё страшнее другое. Страшнее жалость, подлая сентиментальность, гадкая слезливость – от них все беды.

Казалось, что кто-то стоит за спиной. Он обернулся – там никого не было. Секунды бежали, он всматривался в темноту, и она расступалась – не вся, не полностью, лишь слегка бледнея – не то тревожно, не то пугливо. Силуэт пса обозначился над одной из могил. Он сидел у креста и без единого шороха, умно и печально смотрел на него. Потом убежал. Куда-то в сгусток тьмы, тот, что никак не поддавался настойчивости глаз, оставаясь цельным и страшным. Убежал, гарцуя между оградами.

– Небеса, – заговорил он опять, – это они указали нам путь друг к другу. Боги благословили нас на единение. Оно невозможно в идеале, ты права – наши пространства разнятся, как у всех. Но у нас они наиболее похожи, наиболее удобны, наиболее естественны. Рисунок у той мозаики чёток и понятен. За этим стоит Гармония. Ты слышала раньше такое слово – Гармония?

Она красива. Она тиха, умиротворённа, беспечное блаженство витает над ней сейчас, она желанна. Ночь совсем не портит её, луна не беспокоит – она где-то за тучами – оттого оттенки мертвенности не отплясывают на лице кордебалеты. Она словно тень – даже вглядываясь, можно не увидеть её. Она явна, однако – ладони сжимают плотность, они не могут лгать. Плотность податлива, упруга и имеет способность дарить воспоминания.

– Порой очевидное открывается неожиданно и в ином фокусе. Накал мыслей достаточен, чтобы слышать их – я знаю, ты слышишь меня сейчас. Горизонты, очертания, блеклость – пытливому сознанию чудится, что оно достигнуто, откровение. Откровение, смысл и конечная истина. Чудится лишь, ибо сознание пытливо, а значит и глупо.

Было всё-таки холодно. Ветер колюч, земля в изморози – невольно он поёживался. Её могила была возле самого забора. Полуразрушенного, осевшего. Он мог видеть стволы дубов, что росли по другую сторону. Дубы росли и по эту – то было чудно: территория смерти, грань, а за ней – другая территория. Не жизни, нет. Так думать неверно, противостояние отсутствует здесь. Быть может, то и вовсе единство, вот только грани смущают. Перешагнуть – ничего не стоит, он видел – надо лишь взобраться на бугорок и сделать шаг.

На неё не смотрел уже, глядел куда-то вдаль, в пустоту. Глядел и говорил:

– Я не знаю, как правильней. Я всегда воспринимал всё излишне серьёзно, ты, как мне казалось – несерьёзно совсем. Возможно, просто казалось, кто знает – я всегда чувствовал и понимал, что ты умнее и глубже. Себя стараешься ставить выше, я знаю, я тоже грешил этим, но не с тобой – выше тебя я не мог поставить себя никогда. Не сумел бы. Ты знаешь, бывали моменты, когда я ненавидел тебя. По – настоящему, всей душой. Сейчас презираю себя за это. Кто-то говорит будто: «Как мог ты ненавидеть её?! Эту святую женщину, эту воплощённую чистоту!» Но ведь мог же, мог. Наказание моё ещё впереди. Я не последователен, меня обуревают страсти и выбрать какую-то одну нет сил. Истинное, призрачное – всё смешивалось в тебе. Я тянулся к призрачному, но хотел ощущать истинное. Я не помню, ты никогда не говорила, любишь ли ты меня, ты всегда обходилась без слов, но и чувств твоих понять был я не в силах. Тешил себя надеждой, что любишь. Если хоть на сотую долю это так – я счастливейший из всех живущих. Вот понять бы ещё, где та грань, грань между искренним и призрачным. И к какой из её сторон относишься ты?

Родила в дороге

Как раз начались туннели. Поезд залетал в них, наступала тьма – она длилась минутами порой. Даже собственных рук не было видно – это осложняло дело. Свет возвращался так же неожиданно и неожиданностью своей пугал. Яростно стучали колёса, потоки весеннего воздуха врывались в приоткрытые окна, и склоны гор за окнами, то скалистые, то поросшие кустарником, были необычайно крутыми.

– Разойдитесь! Разойдитесь! – расталкивала столпившихся у плацкарта пассажиров проводница. – Имейте совесть в конце концов!

Люди жались, отступали на пару шагов, но не расходились. Наоборот, толпа увеличивалась – приходили даже из других вагонов.

– Так, – выступил вперёд начальник поезда, – по своим местам разойдёмся, товарищи! Или вас с милицией рассаживать?!

Милиционер действительно значился рядом, и слова эти вроде бы возымели действие – народ рассосался.

«Боже мой, – думала она, морщась от боли, – стыд-то какой!.. У всех на глазах в раскорячку валяюсь…»

На койке было неудобно. Узко и ног не развести. Она приноравливалась как-то бочком, но поезд сильно трясло, и она то и дело соскальзывала вниз. Чтобы не упасть, держалась руками за стойку столика.

– Ну вы как, – наклонился начальник поезда к бородатому мужику, сидевшему у её ног, – сумеете роды принять?

– Я-то сумею, – отозвался тот. – Если машинист не помешает. Он нас что – прямиком в ад решил доставить?

Лицо начальника было озабочено.

– Здесь всегда так ездят… К тому же мы опаздываем.

Бородатый лишь усмехнулся.

«Ой, угораздило меня, угораздило! – вертелось в голове. – Вот так закон подлости!.. Да зачем я вообще поехала, дура! Знала ведь, что произойти может!»

– Что делать-то, а? – испуганно взирала на начальника проводница. – Куда её теперь?..

– Как куда?! – подал голос её напарник, мордатый парень. – В матери-героини!

– Идио-о-о-от… – отвернулась от него проводница.

– Ближайшая станция через полтора часа, – сказал начальник. – Там высадим. А пока… Ничего сделать не можем.

«Он вообще врач ли? – косилась она исподлобья на своего акушера. – Может, меня пощупать вызвался…»