Олег Ленкоранский – Снова дембель (страница 4)

Наскипидаренный и перепуганный лейтенант выдал двойную порцию пищевого довольствия и до прибытия в отряд умело прикидывался ветошью и не отсвечивал попусту, дергаясь от каждого шороха.

Грузились уже затемно, впрочем, в ноябре уже в девять часов, как ночью. Удивительно, но в этот раз мы попали в купейный вагон, наверное, в плацкарте мест не хватило, только наша сборная команда разрослась до ста с лишним человек. Перед самым отправлением объявился прапорщик с группой товарищей, обладающих характерными манерами, узнаваемой внешностью и гортанным говором.

М-да, куда же без них. Ингушское пополнение прибыло.

Честно говоря, даже через тридцать лет я так и не понял принцип комплектования нашей части. Примерно сорок процентов составляли выходцы из Дагестана и Чечено-Ингушской АССР. Еще сорок процентов – призывники с Украины, в основном с Донбасса. В этот момент, при воспоминаниях о будущем, мое настроение резко испортилось. Плюс немного ребят из Средней Азии для разнообразия. Из РСФСР только два десятка человек из нашей области, причем среди них четыре татарина и два казаха. Полный интернационал, однако.

Впрочем, национальные проблемы в данный период мало кого волнуют, кроме армян с азербайджанцами, хотя, конечно, сказываются на службе, и поэтому их надо учитывать отдельно.

Ингуши оказались в соседнем вагоне, поэтому об их существовании пока можно забыть.

По причине ночного времени, любоваться пейзажами за окном не очень удобно, хотя я бы с удовольствием посмотрел. В прошлый раз точно так же темно было, а когда обратно ехал на дембель, то хряпнул на радостях в вагоне-ресторане с каким-то майором и сержантом-десантником и проспал до самого Баку. Много ли надо после двух лет воздержания? Вопрос риторический.

В соседнем купе обнаружилась гитара, и, конечно, я не мог упустить шанс имени писателя Конюшевского. Попаданец, не перепевший ни одной песни Высоцкого, – это зря потраченное время и энергия на перенос во времени.

Шутка. Петь чужие песни с моим чудесным слухом, на котором потопталось все поголовье медведей Нечерноземья, – это глупо. Тем более что Высоцкий уже успел исполнить весь свой репертуар до моего появления.

Но судьба, словно издеваясь надо мной, подкинула шанс отметиться и на этом поприще!

Напротив выхода из музыкального салона, оно же купе номер три, образовалась кучка зевак, жаждущих приобщиться к прекрасному. Из прекрасного исполнялись Кузьмин, Макаревич и еще кто-то неопознанный с невразумительными текстами.

– Лучше бы про пограничников спели, – раздался судьбоносный голос сержанта Зайцева.

Коллективный вагонный разум попытался вспомнить хоть одну песню о доблестных защитниках границы, но неожиданно выяснилось, что таких не существует в природе. Конечно же, если поискать в архивах фирмы «Мелодия», то нашелся бы шлягер какого-нибудь Геннадия Белова от 1976 года с упоминанием границы всуе, но народная память в данном конкретном вагоне не сохранила ни текстов, ни мелодии.

Видит бог, не хотел! Оно само случилось!

Пришлось мне брать гитару в руки, при этом клятвенно обещая в душе, что это первый и последний раз в этой реальности.

– В военкомат призвали, автомат в руки дали… – завопил я, поскольку трудно назвать это нормальным пением. – …Паровоз умчится, прямо на границу!

Слышал бы Агутин мое исполнение, он бы, наверное, от ужаса в пеленках перевернулся. Или он уже в детсаду на горшке сейчас сидит? Так и не вычислив возраст бывшего исполнителя, я мысленно пожелал ему удачи в будущем творчестве и новых песен заодно.

Критиковал я себя напрасно, публика пришла в полный восторг. За исключением владельца гитары, которому не понравилось использование ее поверхности еще и в качестве барабана. Но его мнением общество пренебрегло, и мне по просьбам трудящихся пришлось исполнять шлягер еще трижды.

«По просьбам трудящихся» – это универсальный и распространенный здесь мем, обозначающий неопределенную группу людей, которых никто не видел, но ради них все делается.

Лишь Заяц внес ложку дегтя в бочку повидла, заявив, что такое мог написать только тот, кто не служил на границе. Назвать погранца солдатом – это почти оскорбление.

– Пограничник – это щит Родины, а солдаты – это шурупы в этом щите! Поэтому обычного солдата надо называть шурупом, – произнес он с видом откровения, достойного копирования на скрижали поверх основного текста.

Помнится, эту ахинею мы всерьез повторяли, даже не пытаясь найти смысл в этом наборе бессмысленных слов. И всерьез считали все остальные рода войск «шурупами».

М-да, радует, что это с возрастом само проходит у всех, без следа и даже без лечения.

– Что здесь происходит? – нарисовался начальник. – Всем отбой, расходимся по местам.

– Товарищ лейтенант, разучиваем строевую песню, – попытался вывернуться я, зная манеру этого клеща цепляться и пить кровь по любому поводу. – Представляете, идем мы от вокзала к части и уже с песней. Сразу видно, что новое пополнение политически грамотное и активное.

– Откуда знаешь, что мы пешком от вокзала пойдем, а не на машине, – мгновенно насторожился бдительный клещ в погонах.

Тьфу, совсем забыл, что летеха еще и помешанный на шпионах. Его с 16-й заставы сняли, за то что он начальника геологической партии выловил, когда тот в море купался. Объявил диверсантом-аквалангистом и полсуток держал под арестом.

Пропавшего посчитали утопшим, геологи нашли одежду на берегу и, когда с погранотряда им дозвонились, ответили, что их начальник утонул. Коротченко не нашел ничего умнее, как заявить, что это шпион, который вместо умершего попытался внедриться в СССР.

Короче, дурдом и бордель в одном флаконе. Вот его и забрали в отряд, от греха подальше.

– Никак нет, товарищ лейтенант. Не могу знать, где воинская часть находится. В машине тоже петь можно, но строем и пешком с песней лучше, – включил я дурачка. – Политически грамотно. Сразу видно, что командование работает с личным составом.

Ф-ф-фух, вроде проскочило.

Политрук задумался, подарок судьбы в виде нового полкового марша, выученного под его чутким руководством, – это весьма серьезно. Работа политического руководителя трудна и неблагодарна, результаты оной трудно различить невооруженным глазом, а отчитываться перед начальством надо постоянно. На одних лекциях и плакатах далеко не уедешь. Поэтому упускать шанс записать себе в заслуги такой неординарный подвиг летеха не стал. В результате дал нам еще час на тренировку и «слаживание» хора. Еще и соседние купе вздрючил на это дело. Хорошо, что не соседний вагон. Представил, как уговариваю ингушей на ночь глядя спеть в стиле милитари-рэп, и мне стало очень весело.

Вернулся в купе, где заботливый друг Леха организовал горячий чай на все купе сразу. Вдогонку к едва темной жидкости пошли остатки пряников и карамель, последние домашние запасы.

– Почем кипяток для народа? – поинтересовался я, ощутив вкус свежезаваренного веника.

Что больше всего меня удивляло на Кавказе и в Закавказье, то, что здесь всюду готовят изумительный вкусный чай. Может, потому что растет он здесь, может, потому что заваривают по-другому. Но если попадешь в бакинский или дагестанский поезд, они в России и даже на Украине встречались в девяностых, то тушите свет – только пакетиками спасаешься. Ни стыда ни совести, даже с учетом пониженной профессиональной ответственности – вместо заварки сода для создания коричневого цвета и реально рубленные ветки чайного куста, самого дешевого грузинского сорта.

Похоже, именно такой «совестливый» проводник нам и попался, да еще и пять копеек сверху с каждого стакана содрал.

Леха пошел качать права, но был послан в сторону иранской границы в пешее эротическое путешествие. Проводником оказалась мощная ханума весом далеко за центнер и в обхвате более метра, так что шансов у него не было изначально.

Я лишь посмеялся над искателем справедливости в вагонах дальнего следования. Кто же так с проводниками общается? Тут надо индивидуальный подход и стратегическое мышление, а он с наскока решил эту крепость взять.

Но тут по коридору продефилировал лейтенант и объявил отбой. Так что перевоспитание проводника вынужденно отложили до утра.

Забравшись на верхнюю полку, попытался заснуть, но не смог. То ли влажные простыни, то ли подушка с гигантскими комками внутри, то ли матрас, напоминающий растянутый мешок с редкими вкраплениями ваты, мешали насладиться ночным покоем, но промучившись час, решил выйти «покурить».

Никакого противоречия здесь нет. Быть некурящим в армии – это самому себе злобным Буратино быть. Ибо перекур – законное право советского мужика, хоть в армии, хоть на гражданке. Если же ты по глупости заявишь, что враг никотину, то тебе перекур не положен, и это абсолютно логично с точки зрения начальства. Но солдат, прохлаждающийся без уважительной причины, – суть чистое зло, и поэтому пока все курят, ты вкалываешь как папа Карло.

Знаем – плавали уже, второй раз на эти грабли наступать я не согласен, поэтому буду изображать курящего. К примеру, выйти ночью после отбоя в тамбур без повода – серьезный косяк, а если ты решил вытянуть цигарку – то понятное и допустимое действо.

Тем более что там обнаружился младший сержант Кроль, занятый тем же самым.